В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ    
 







                  администрация сайта
                       +7(964) 645-70-54

                       info@ruscircus.ru

| 21:21 | 18.04.2016

Федор Шаляпин

Федор ШаляпинДля того чтобы... образ обладал реальными, жизненными чертами, чтобы он захватывал зрителя своей сценической выразительностью, вовсе не нужны театральные кулисы, не нужен оперный костюм, может быть, не нужна и сцена. Песня, исполняемая в концертном зале, может вызвать искренностью выражения то же впечатление, что и отрывок из «Бориса Годунова», исполняемый на сцене. Чем-то достигается! Какими средствами! Теми же, что и там. Сценической правдой.

Ф. Шаляпин

Шаляпин — едим во всех своих творческих проявлениях. То, что он делал на сцене театра, в специфическом виде продолжалось на концертной эстраде.

Казалось бы, в условиях концерта, при отсутствии грима и сценического костюма, вне системы спектакля Шаляпин должен предстать как артист, обедненным, не имея возможности всесторонне раскрыть образ. Много приходилось преодолевать ему в театре, дорисовывая образ, и часто важные краски Шаляпин черпал вовсе не из одной партитуры. Но в условиях концерта, где сценический костюм заменен фраком, где перед слушателем сам певец, а не персонаж, заслонивший собой создателя роли, возможности в известной мере ограничены.

Если Шаляпин с очевидным трудом подыскивал для себя партии, которые соответствовали его индивидуальности, то что должен был он искать в концертной вокальной литературе, чтобы выразить себя наиболее полно? Не окажется ли Шаляпин как певец на эстраде менее значительным?

Две черты деятельности Шаляпина как концертного певца являются наиболее существенными. Первая заключается в том, что никогда для Шаляпина концертная эстрада не была случайным местом. Свою концертную деятельность он всегда рассматривал как составную часть творческой жизни. Он подходил к романсу, песне с той же серьезностью и продуманностью, что и к оперной партии. Более того, вклад, внесенный Шаляпиным в искусство концертного пения, очень велик. Вторая черта заключается в том, что театральные задачи он продолжал развивать и на эстраде.

В излюбленном шаляпинском концертном репертуаре заметно, что артист стремится к такой же образности и единству вокально-словесной выразительности, какие предъявляет к оперной партии. Это единство он находит в русском народном творчестве, где характер героя (а именно так Шаляпин и понимал конкретизацию образной задачи певца на эстраде) может быть выявлен с большой широтой, объемностью и многообразием.

Вот почему не только популярной на его концертной афише «Дубинушке» (в которой артист воплощал образ русского пролетария-революционера), не только в народной песне, но и во многих излюбленных вещах его репертуара, например, романсах Даргомыжского и Мусоргского, Шаляпин связывается в нашем представлении с запевалой, певцом из народа, воплотителем народной песенной стихии, с ее ширью, задушевной сосредоточенностью или размахом, лиричностью или острым юмором, погруженностью в себя или, напротив, рвущейся наружу, на люди и ввысь -непосредственностью чувства.

Народная песня дала ему возможность без сценических аксессуаров, без грима и антуража театральных средств воздействия нести тему вокального образа.

Глава из монотрафии «Федор Шаляпин» выдающегося советского музыковеда и критика профессора М. О. Янковского (189Я—1972). выпускаемой издательством «Искусство» в серии «Жизнь в искусстве», печатается с небольшими сокращениями.

Присутствие народной песни в программе концертно-эстрадных выступлений Шаляпина — явление очень характерное и важное. Певец, вышедший из народа, воспитанный на песне народа, он нес ее аудитории, являясь пропагандистом песенного творчества в такой среде, которая подчас не имела о ном представления. Отбор песенного репертуара очень показателен. Артист прежде всего стремился воплотить такие вещи, которые несли большую социально заостренную тему.

Вот почему в его исполнении можно было слышать «Дубинушку», «Степана Разина», песнь сибирских каторжников (в обработке В. Каратыгина), «Эй, ухнем!» (в обработке Ф. Кенемана) и другие аналогичные по типу песни. Шаляпин несомненно приносил на концертную эстраду традиции революционных рабочих маевок, где исполнение такого рода песен являлось агитирующим и организующим моментом.

Шаляпинская «Дубинушка» представляет образец своеобразного агитационного выступления певца, мобилизующего аудиторию в определенном, оппозиционном направлении.

Красочное описание исполнения Шаляпиным «Дубинушки» оставил нам Горький «о второй части «Жизни Клима Самгина», и, пожалуй, никто лучше великого пролетарского писателя не сумел бы проанализировать характер исполнения этой песни и идейное направление шаляпинской трактовки.

Не удивительно, что в концертах для рабочих Шаляпин исполнял «Дубинушку», «Эй, ухнем!» и другие народные песни, выступая как запевала и втягивая в качестве хора многочисленную пролетарскую аудиторию. Концерт становился по самому существу своему концертом-митингом, и в этом, кстати сказать, было его подлинное назначение.

Но не только такая песня привлекало к себе Шаляпина. Народная лирика, отраженная в задушевной, задумчивой русской песне, с присущей ей ширью и бескрайностью чувства, увлекала певца. В его концертах можно было слышать «Ноченьку», «Но осенний мелкий дождичек», «Ты взойди, солнце красное»,— в исполнении артиста оживала поющая душа русского народа. Необычайной теплотой, любовным отношением к воображаемому герою этой песни было проникнуто исполнение Шаляпина.

Он вместе с певцом-молодцом, который «льет слезы горькие», переживал огорчение и грусть, какой пронизана песня об осеннем мелком дождичке; он давал необычайно ясное ощущение теплой летней ночи, о которой поется в другой песне, он вместе с безымянным автором песни долился своим горем, своей радостью, раскрывая заветные чувства народного певца.

Проникновенное несение слова в народной мелодии создавало впечатление, что поет не профессионал, а певец из народа, наделенный замечательным голосом и сохранивший при этом самобытность и безыскусность трактовки. Только тонкое проникновение в дух народной песенности способно было создать такой образец мастерства художника.

Романсная литература русских композиторов предоставила ему аналогичные возможности. При отборе романсов Шаляпин стремился отыскать и находил в них те же стихии, которые типичны для народной пссни. Более того, в так называемом характерном репертуаре («Блоха», «Семинарист», «Червяк», «Мельник»), который именно Шаляпин утвердил как законный на хонцертной афише, артист использовал эстраду для раскрытия очень четко и выразительно оттененного главного образа (будь то шаржированный портрет семинаристе, или маленького чиновника-подхалима, или хмельного мельника). Так же точно он выявлял черты этих «героев», как делал это в «Блохе», где черты социальной сатиры пронизывают исполнение сверху донизу. С. Левик, в прошлом оперный певец, рассказывает об исполнении Шаляпиным «Мельнике» Даргомыжского:

«Возвратился ночью мельник»,— начинает Шаляпин гениальную шутку Даргомыжского. Слова произносятся предельно просто, но «деловито», как, по словам Шаляпина, пели его мать и отец. Отсюда может как будто последовать и трагический и комический рассказ. Но слову «возвратился» предшествует какое-то еле уловимое придыхание. И из этого придыхания вы узнаете, что не с работы и уж никак не из церкви возвратился мельник, а хотя бы из кабачка. Меццо-форте, которым поется фраза, не нарушается, но не слове «ночью» происходит еле заметная, по времени неизмеримая оттяжка темпа. И незначительная на первый взгляд фраза, чисто повествовательная, безэмоциональная, превращается в экспозицию комического рассказа».

Такими чисто певческими приемами Шаляпин рождает образ сатирически охарактеризованного и высмеянного героя. Множеством почти неприметных оттенков расцвечивает певец вокальную ткань романса, рисуя в итоге выразительный, шаржированный портрет мельника или семинариста.

Наиболее выпукло нарисован сатирический портрет в «Блохе» Мусоргского. Замечательную по силе художественного выражения характеристику исполнения «Блохи» оставил нам Горький. В письме к В. 8. Поссе в 1901 году из Нижнего Новгорода он рассказывал:

«Этот человек — скромно говоря — гений. Не смейся надо мной, дядя. Это, брат, некое большое чудовище, одаренное страшной, дьявольской силой порабощать толпу. Умный от природы, он в общественном смысле пока еще — младенец, хотя и слишком развит для певца. И это слишком — позволяет ему творить чудеса. Какой он Мефистофель! Какой князь Галицкий! Но — все это не столь важно по сравнению с его концертом. Я просил его петь в пользу нашего народного театра. Он гол «Двух гренадеров», «Капрала», «Сижу за решеткой в темнице», «Перед воеводой» и «Блоху»— песню Мефистофеля. Друг мой, это было нечто необычайное, никогда ничего подобного я не испытывал. Все — он спел 15 пьес — было покрыто, разумеется, рукоплесканиями, все было великолепно, оригинально... но я чувствовал, что будет что-то еще! И вот — «Блоха». Вышел к рампе огромный парень, во фраке, перчатках, с грубым лицом и маленькими глазами. Помолчал. И вдруг — улыбнулся и — ей-богу! — стал дьяволом во фраке. Запел, негромко так: «Жил-был король когда-то, при нем Блоха жила...» Спел куплет и — до ужаса тихо — захохотал: «Блоха? Ха, ха, ха!» Потом властно — королевски властно! — крикнул портному: «Послушай, ты! Чурбан!» И снова засмеялся, дьявол: «Блохе — кафтан? Ха-ха! Кафтан? Блохе? Ха, ха!» И — этого невозможно передать! — с иронией, поражающей, как гром, как проклятие, он ужасающей силы голосом заревел: «Король ей сан министра и с ним звезду дает, за нею и другие пошли все блохи в ход». Снова — смех, тихий, ядовитый смех, от которого мороз по коже подирает. И снова, негромко, убийственно-иронично: «И самой королеве и фрейлинам ея от блох не стало мо-о-очи, не стало и житья». Когда он кончил петь — кончил этим смехом дьявола — публика, — театр был битком набит,— публика растерялась. С минуту — я не преувеличиваю! — все сидели молча и неподвижно, точно на них вылили что-то клейкое, густое, тяжелое, что придавило их и задушило. Мещанские рожи — побледнели, всем было страшно. А он — опять пришел, Шаляпин, и снова начал петь — «Блоху»! Ну, брат ты не можешь себе представить, что это было!»

Любопытно, что, по свидетельству В. В. Стасова, Шаляпин, который не мог слышать исполнения «Блохи» Мусоргским, пел ее так, как пел сам автор этого произведения.

Был, однако, и второй круг творческих интересов Шаляпина, который побуждал артиста обращаться к концертному репертуару лирико-романтического плана, с присущей ему созерцательной лиричностью. И здесь образ любящего, погруженного в себя «героя» выявляется с исключительной СИЛОЙ.

Чисто виртуозные, популярные у иных артистов вещи не привлекали внимания певца — его репертуар был очень специфичен. Глинка, Даргомыжский, Чайковский, Рубинштейн, Рахманинов, Аренский — неразлучные спутники Шаляпина. Сочетание их произведений с народной песней и вокальным творчеством романтиков Запада создавало характерный шаляпинский репертуар.

Во время его пения возникало ощущение чудесного перевоплощения на глазах у слушателя. Слышавшие его в концертах поражались преображению Шаляпина, Б. В. Асафьев, вспоминая музыкальные вечера у Стасова с участием Шаляпина, писал об исполнении им партий Пимена и Годунова в комнатной обстановке:

«Лицо Шаляпина, при его пении в комнате, следовательно без грима, я бы сказал, было не менее впечатляющим, чем на сцене в гриме и костюме. Даже сильнее и глубже заставлял он слушателя впитывать взор в себя: лицо выражало его пение без неизбежно грубых мелодраматических подчеркиваний, которых все-таки требует — из-за масштаба расстояний — сцена; на лице жил, существовал, словно тут же созданный, на глазах у всех, образ, кого воплощала его же интонация... Глаза, особенно глаза, скулы, черты лица около рта, поворот плеч и шеи, все преображалось и так же быстро «сдвигалось» в другой персонаж, особенно при диалогах... Например, помню, перед монологом — рассказом Пимона в последнем акте «Бориса Годунова» Шаляпин спел реплику: «Рассказывай, старик, все, что знаешь... без утайки», сопровождая пение столь глубоко-пристальным пронизывающим взглядом в пространство на предполагаемого Пимена, что, казалось, он действительно вопрошающий Борис, а отвечать стал кто-то другой, им вызванный...»

Несмотря на то, что сложившаяся в какой-то мере до Шаляпина традиция выступлений оперного певца в концертах (она идет еще от О. А. Петрова) приучила публику к своеобразию русского исполнительства, Шаляпин развил традицию и поднял эстрадное исполнительство вокалиста до уровня большого, волнующего искусства. Публика вначале была шокирована каким-нибудь «Семинаристом» или «Трепаком», полагая, что подобный репертуар недопустим в серьезном концерте, но постепенно доросла до понимания того, что несет ей Шаляпин.

Так поющий актер вынес новую исполнительскую манеру в ту сферу, которая прежде считалась не связанной с искусством театра, с искусством.

оставить комментарий

 

 


© Ruscircus.ru, 2004-2013. При перепечатки текстов и фотографий, либо цитировании материалов гиперссылка на сайт www.ruscircus.ru обязательна.      Яндекс цитирования Rambler's Top100