Перейти к содержимому

Рязанский цирк откроется 14 сентября
подробнее
Юрий Кукес. Вопросы Александру Рыбкину
подробнее
"Выпуск ГУЦЭИ - 2018
подробнее

Фотография

НА ПТИЧЬИХ ПРАВАХ. ВСПОМИНАЯ БЫЛОЕ


  • Авторизуйтесь для ответа в теме
В этой теме нет ответов

#1 Александр Рыбкин

Александр Рыбкин

    Дед

  • Администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 17 492 сообщений

Отправлено 08 Май 2007 - 15:14

Огромная благодарность и большое человеческое спасибо Евгению Петровичу Чернову, кандидату искусствоведения, преподавателю ГУЦЭИ за проделанную работу , за эту книгу, которую отсканировал и предоставил для всеобщего пользования всем любителям циркового искусства.

ВСПОМИНАЯ БЫЛОЕ

НА ПТИЧЬИХ ПРАВАХ


Москва, 5-я улица Ямского поля, 24 — таков адрес Государственного училища циркового и эстрадного искусства. Каждого абитуриента, который приезжает сюда, ждет место в общежитии. И находится оно рядом, на улице Марины Расковой.
Здание это современное и, как принято теперь говорить, со всеми удобствами. И ничего особенного в этом нет. А нам завидно, черт побери! Почему? Да потому, что в начале 30-х годов мы тоже были абитуриентами, а потом и студентами-первокурсниками. В то время общежития у техникума циркового искусства (так тогда называлось училище) не было. Стипендий нам не полагалось. На родных, проживавших в провинции, надежда была слабая. А у многих и родных не было. Так что мы, приехавшие из других городов и принятые в техникум, в первое время оказались «на птичьих правах». Пищу, жилье и одежду мы должны были добывать кто как сможет. Это был еще один экзамен и очень жесткий. Некоторые этого экзамена не выдержали и уехали. А мы остались и начали приспосабливаться.
Большая группа студентов ютилась в полуразрушенном манеже на Цветном бульваре, там, где сейчас находится панорамный кинотеатр «Мир». Владимир Воробьев ночевал на ближайшем от техникума Белорусском вокзале, Петр Золотов весьма «уютно» устроился на чердаке близлежащего дома возле теплого дымохода. Мы, авторы этих строк, жили в заброшенной сторожке в ЦПКиО имени Горького. Одна сердобольная женщина, продававшая газеты, оставляла на ночь нашего студента Сорокина в своем ларьке, где он, запертый, как в книжном шкафу, вынужден был лежать до самого утра на полке на пачках старых газет.
Но с наступлением холодов все студенты, несмотря на запреты, просачивались для ночлега под крышу родного училища.
Представьте себе наш техникум. Манеж. Вокруг него расположены места для зрителей — шесть рядов. Высокий купол с деревянными колосниками. Когда кончались занятия и администрация уходила, мы располагались ко сну прямо на манеже. Из разных углов извлекались разнообразные по виду и качеству «постельные принадлежности»: конские попоны, панно для гротеска на лошади, разные коврики и прочие цирковые аксессуары. И лишь у некоторых «счастливчиков» были подушки и одеяла.
Наш «табор» манил к себе и студентов-москвичей. После вечерних репетиций некоторые из них оставались у нас в качестве гостей. Для них, имевших в Москве квартиры, провести ночь в цирке и поспать на барьере манежа было своего рода экзотикой. Мы же, ночлежники ТЦИ, с огромным удовольствием всю эту «ночную романтику» поменяли бы на железную койку в обыкновенном студенческом общежитии!
В помещении техникума, хоть там и топились четыре большие печки, было очень холодно. Тепло от печек без всякой пользы уходило вверх. Как изменить направление потоков теплого воздуха? Этот вопрос занимал наши мысли долгое время. И наконец мы все-таки придумали! На самом верхнем ряду амфитеатра около стены мы соорудили постель. Потом взяли большой лист фанеры, согнули его и укрепили над ней. Получилось сооружение, напоминающее футляр для швейной машины. Мы прислонили его к печке открытой торцовой стороной. Теплый воздух больше не уходил вверх, а устремлялся в этот наш тоннель. То же самое сделали и другие. Так у четырех печей возникло восемь спальных мест.
Но вскоре администрация ликвидировала наше изобретение. Оно и понятно: ведь наши футляры отнюдь не украшали зрительный зал.
...Поздний вечер. Закончились репетиции. В ТЦИ остались только те, кто здесь ночует. Сидим на барьере манежа и сокрушаемся по поводу наших разоренных гнезд. Думаем о том, где бы устроиться на ночлег. Из бокового прохода с одеялом и подушкой в руках появляется Володя Воробьев. Подойдя к канату, свисавшему с купола, он говорит: «Вы, ребята, как хотите, а мне пора спать. Спокойной ночи».
Он уселся на манеже, вытянул ноги, накрыл их одеялом и, закусив зубами подушку, начал подниматься вверх по канату. Взбираясь по нему, Володя держал ноги в положении «преднос», а потому одеяло преспокойно лежало на его коленях. Через минуту он уже радостно кричал нам с колосников: «Ребята, ура! Здесь тепло и мягко, давайте все сюда!» Мы быстренько собрали наши постельные принадлежности, привязали их к канату, и Володя втянул все это на колосники. Затем, кто по канату, кто по веревочной лестнице, мы забрались туда же. Там действительно было тепло и мягко: на колосниках лежало брезентовое шапито, а теплый воздух от печей концентрировался под куполом. Наверху было темно. Каким-то образом, на ощупь, каждый нашел себе место поудобнее. Получилась круглая «пятнадцатиспальная» кровать. Все разместились на ней и затихли. Возникновения пожара можно было не опасаться — мы все были некурящими.
В девять утра на манеже начинался урок акробатики. Проснувшись незадолго до звонка, мы сквозь колосники наблюдали, как студенты-москвичи собираются к началу занятий. А когда раздался звонок, все с удивлением увидели, как мы, одетые в репетиционные костюмы, спустились по канатам на манеж и встали на перекличку.
Спустя некоторое время завхоз техникума, тревожась за сохранность лежавшего под куполом шапито, потребовал от дирекции нашего «выселения» с колосников. Директор, сочувствуя нам, меры принимать не торопился. Но неожиданное происшествие повлияло на ход событий.
Студент второго курса Федор Фесенко, вернувшись поздно в ТЦИ с загородного шефского концерта, проспал начало занятий. Проснувшись, он посмотрел с колосников вниз и увидел, что занятия уже начались. Федя начал спешно одеваться, второпях схватил брюки не за пояс, а за штанину, из карманов посыпалась мелочь. С манежа раздался возмущенный крик, а затем послышался смех. Оказывается, вся мелочь дождем посыпалась на лысую голову нашего педагога по акробатике Сергея Петровича. Теперь уже и Сергей Петрович подал докладную. Последовал приказ: «Студенты, ночующие на колосниках, будут исключаться из ТЦИ». Ночевки под куполом, к нашему сожалению, прекратились. Вскоре нас вызвал к себе директор О. Линдер.
— Я понимаю, ребята, — сказал он, — вам сейчас очень трудно. Но потерпите еще немного, я обязательно что-нибудь для вас подыщу.
Мы знали, Оскар Густавович всегда делал больше, чем обещал. И вот через некоторое время во дворе училища появились три фургона, в каких раньше перевозили животных и реквизит. Фургоны, стоящие у нас во дворе, оборудовали под жилье. Для чего закрепили колеса, приделали ступеньки, отеплили дверь, поставили небольшие печурки, к стенам прикрепили деревянные койки. Единственное маленькое окошечко занавесили марлей. И наконец-то у нас появились настоящие подушки, одеяла и простыни, выданные дирекцией.
Переселились мы сюда в конце зимы 1931 года. В нашем фургоне жили семь человек: В. Воробьев, А. Ширман, В. Цеслюк, А. Сенкевич, С. Курепов,
-28-
И. Фридман, И. Рузанов. Мы организовали коммуну, все продукты, получаемые по карточкам, складывали в общий котел. Старшим в коммуне был Александр Ширман. Профком техникума приобрел для нас шахматы и шашки. Нам поставили радиоприемник. Кто-то принес ходики без гири. Мы привязали вместо нее старый башмак, и ходики честно несли свою службу.
Не взирая на трудности, мы и раньше репетировали с большой охотой. Теперь же, когда условия нашей жизни улучшились, мы тренировались с особенным рвением — ведь приближалась весна, а с ней и наша первая поездка на практику.
В октябре 1931 года после возвращения из нашей первой гастрольной поездки мы получили общежитие. Оно находилось на остановке «Платформа 15-й километр» по Белорусской железной дороге.
Собрали мы свои пожитки и приехали туда. Наша дирекция арендовала у поселкового совета деревянный двухэтажный дом. Общежитием заведовал комендант, но заселялось оно без всякого плана. Каждый занимал место по своему вкусу и желанию. Когда наша «фургонная семерка» поднялась на второй этаж, то обнаружила, что там нет части потолка и крыши. Но внизу все места уже были заняты.
К началу зимы отверстия в крыше и потолке заделали, но в общежитии по-прежнему стоял страшный холод. Дров не было ни полена.
Однажды мы, уходя из общежития на репетицию, захватили с собой одеяла. Мела сильная вьюга, но нам она была не страшна. Выйдя с Белорусского вокзала, мы закутались в одеяла с головой, оставив лишь узкие щелочки для глаз, и двинулись по Ленинградскому шоссе. Выглядели мы, конечно, более чем странно, и спешившие на работу москвичи буквально шарахались от нас.
Занесенные снегом, мы пришли в техникум. На манеже в это время шли занятия акробатов-первокурсников.
Пройдя мимо ошалевшего сторожа через вестибюль, мы, заранее сговорившись, гуськом промаршировали по барьеру, затем остановились, повернулись лицом к манежу, сняли одеяла, стряхнули налипшие на них комья снега, спрыгнули в манеж и уселись на барьере, положив нога на ногу. Сделав рукой комплимент, мы хором произнесли: «Алле-ап!» Все это мы проделали синхронно по команде Кадникова, которую он подавал незаметно для окружающих, щелкая пальцами.
К месту происшествия сбежалось много народа. Первым пришел в себя завхоз. Вскочив на барьер, он закричал:
— Какое вы имели право выносить из общежития казенные одеяла?! Это уголовное преступление!
Кадников вышел на середину арены, сделал приветственный жест, который, по нашим понятиям делали гладиаторы, и, обращаясь к завхозу, торжественно произнес: «Аве, Цезарь, обреченные на замерзание гладиаторы приветствуют тебя!»
Завхоз страшно возмутился и тут же высказал свою обиду: «Какой я вам Цезарь? Что я — собака, что ли?»
Однако демонстрация протеста оказала свое действие. Общежитие вскоре стало отапливаться.
Мы рассказываем о нашей юности, о тех трудностях, которые приходилось нам преодолевать. И мы преодолели их и вышли победителями. А человеку, поборовшему трудности, жаловаться на них так же нелепо, как победителю-чемпиону сетовать на то, что штанга была очень тяжелой или что дистанция марафона была чересчур утомительной. В то нелегкое время мы считали себя счастливыми, как все люди, занимающиеся любимым делом.

С. КУРЕПОВ, И. ФРИДМАН




Количество пользователей, читающих эту тему: 0

0 пользователей, 0 гостей, 0 анонимных

  Яндекс цитирования     Rambler's Top100