Перейти к содержимому

Александр Рыбкин уволился
подробнее
Анатолий Марчевский покидает свой пост
подробнее
В Минкультуре появится отдел циркового искусства
подробнее

Фотография

Циркач


  • Авторизуйтесь для ответа в теме
В теме одно сообщение

#1 Vegas

Vegas

    Под протеином

  • Модераторы
  • PipPipPipPipPip
  • 1 280 сообщений

Отправлено 02 Июнь 2007 - 16:23

ЦИРКАЧ

Воспоминания циркового борца
mirov1.jpg
…С начала июля до середины августа 1926 года газета «Советская Сибирь» день за днем напоминала новосибирцам, что в летнем саду, который еще совсем недавно назывался Альгамбра, проходит чемпионат французской борьбы на звание чемпиона Сибири. Выступали известные цирковые атлеты Фейгинов, Давидович, Аренский, Люкин, Эйберг, Стэрллэ, Климпэ… Тут и свои фамилии, и псевдонимы — ведь это же цирк. Внимание к чемпионату то и дело подогревалось рекламой: «Прибыли и в среду выступают Маска смерти и чемпион Латвии Юрко Цыганович», «Вторая решительная схватка. Срок борьбы 40 мин», «Для скорости и выяснения чемпиона Сибири ежедневно борются пять пар», «Кто кого? Фейгинов на лопатках или Черную маску долой!», «Сегодня решительные схватки на розыгрыш призов», «Решительный бой! Раздача призов на звание чемпиона Сибири.»
mirov2.jpg

Афиши на улицах города, череда газетных сообщений собирали на чемпионские схватки многие сотни любителей французской борьбы. Антрепренеры интерес к чемпионату подогревали и сообщениями о смельчаках, желающих по своей доброй воле дать бой ассам борьбы на манеже. И одним из них было такое: «Известный любитель Новосибирска т. Абрамов вызвал на отдельный матч весь чемпионат. Вызов принят…»

К июльским схваткам на летней арене Альгамбры Олег Николаевич Абрамов вернется спустя 35 лет — в начале 60-х годов прошедшего века. Вернется… за письменным столом. Уже будучи на пенсии он напишет воспоминания профессионального циркового борца Алекса Мирова — свои личные. Они о том времени, когда завершалась эпоха французской борьбы на манеже и начиналась новая ее страница. Борьба постепенно переходила на арены стадионов, становилась видом доступным многим и многим любителям физической культуры и спорта. Однако интерес к цирковой борьбе, особенно у литераторов, оставался прежним — ей посвящались повести и рассказы. Свой вклад в «летопись борьбы и борцов» внес и Олег Абрамов.

А почему воспоминания Алекса Мирова? Ведь это цирк! Редко кто из его «служивых» в те годы выступал без псевдонима: громкозвучного, интригующего, с французской окраской. Воспоминания написаны хорошим русским языком. Автор — не литератор, но как он любит родную речь, бережет ее! Это вызывает особое почтение к нему.

Участие в чемпионате 1926 года — завершающая страница спортивной карьеры Алекса Мирова. Дальше была другая жизнь и занятия, не связанные с цирком и спортом…

Вот уже почти сорок лет наследники Олега Николаевича Абрамова бережно хранят его рукопись — воспоминания о времени и о себе.

Сегодня у «Циркача» самая первая встреча с читателями — новым поколением спортсменов-атлетов.
Юрий Михайлов
mirov3.jpg
Нет, нет! Своими вопросами о тяжелой атлетике, о цирковой борьбе вы хотите затянуть меня в писательские дебри, из которых я никогда не выберусь. Описать все эти штуки и хитрости, написать такую лекцию — на это нужно много бумаги и очень много времени… Разве уж самую чуточку напишу и только по вопросу касающемуся меня лично. Когда-то касавшемуся.
Так вот, слушайте, читайте, если есть охота.
На цирковую арену меня потянуло не стремление проявить свою физическую силу, не бахвальство меня туда привело. Дело было куда прозаичнее: требовался дополнительный кусочек хлебца. Иначе говоря, привела меня туда нужда, видно судьба толкнула на цирковую арену.

Я был двадцатилетним парнем и, конечно же, был связан с военной службой. А годы были очень тяжелые — разруха. Вы слышали о ней, о разрухе?

Почти четыре года продолжалась первая мировая война, затем в России началась гражданская, тут же японцы крепко бряцали оружием, а с запада немцы пытались нас уничтожить. Тогда почти все воевали, заводы и фабрики не работали, поля пустовали… Я уже не говорю о тех местах, где непосредственно шли бои. Затем это все отгремело, вроде стихло, но нигде ничего не было в достатке. Одна тревога на душе: вот-вот разразится война. С кем? А мало ли кто вздумает воевать? Любителей таких достаточно: англичане на нас кого-то натравливали, японцы все время грозились, французы тоже против нас кого-то подбивали. Кто этим интересуется, тот может почитать историю. Я только к тому дело клоню, что тяжко было жить. И на военной службе это все отражалось.

В казармах кормили слабовато и хотелось получить добавок. Рынка еще не было, а отдельные спекулянты торговали из-под полы по очень дорогой цене: коробка спичек стоила тысячу рублей, пуд муки — полтора миллиона рублей. А где красноармейцу взять такие деньги? И одевали нас тогда без франтовства — лишь бы было тепло, а на красоту внимания обращать не приходилось…

— А вот мы вчера ходили в цирк! — сказал кто-то из красноармейцев, — вот где деньги зашибают!
— Абрамов мог бы там выступать, — заметил другой, — вон он какой здоровенный!.. Попробовал — бы ты! — обратился он прямо ко мне.

Я попробовал. Наделал много шума, заработал много денег. А красноармейцы, находясь в цирке во время представления, отчаянно аплодировали, кричали и буйствовали от восторга. Некоторые визжали и не могли спокойно сидеть: чемпиона ненавистной Польши, знаменитого Пильца я бросил на лопатки. Знай наших!

Н-да… Взял чемпиона и бросил на лопатки… И думаете так это сразу: задумал, пошел в цирк и разложил знаменитость на лопатки? Нет, не так сразу… Я просто несколько забежал вперед, а красноармейцы 63-го стрелкового Шуйского полка знали обо мне очень мало. Я только что появился в этом полку, и они не знали откуда я взялся… А я был уже профессиональный циркач, умел удивлять уважаемую публику чуть ли не сверхъестественной силой, ломал у всех на глазах подковы, забивал руками гвозди в доски, гири у меня летали, как пустые. Мускулатура у меня столь сильно развита, что даже несведущие люди видели, что перед ними что-то необычное. Да, я профессиональный цирковой борец-атлет и выступал под псевдонимом Алекс Миров. А к этому пришел я вот так…

Еще будучи учеником реального училища, за несколько лет до революции, я увлекался гимнастикой. Дома начинал занятия гимнастикой бессознательно: отец купил деревянную трапецию, ее укрепили в комнате. Вот на нее я нет-нет и заскочу. Оно бы может и без большой пользы, а руки привыкали к работе, брюшной пресс тоже работал, развивался. Да и остальные мышцы понемножечку развивались. В четвертом классе реального училища я уже стал инструктором среди своих сверстников. Руководил у нас замечательный гимнаст, но еще лучше его оказался следующий преподаватель, из числа выпускников нашего же училища — Владимир Александрович Иванов, который в советское время сделался чемпионом СССР по борьбе…

Увлечение у нас было сильное и длительное. Вот в этой среде я прошел какую-то школу исключительно по гимнастике. В те давние времена распространены были Сокольские общества и занятия в них проводились на снарядах: брусьях, кольцах, турнике, а также прыжки через коня. Такое Сокольское общество было и в нашем реальном училище. Из снарядов моим «коньком» стали кольца. Для работы на них, конечно, требуется и быстрота, и ловкость, а в основном, конечно же, нужна сила мышц. На других снарядах, например на брусьях, свое тело можно бросать ловким рывком, умелым темпом, а на кольцах без мускулов никуда не уедешь — повиснешь, как колбаса.

Некоторые реалисты становились профессиональными преподавателями гимнастики: Костя Селиванов в такой должности работал в Омске, Шура Попов — в Томске. Периодически мы встречались, и вместе демонстрировали свои достижения из области гимнастического искусства, отдавая сборы для благотворительных целей. Это было перед первой мировой войной и во время нее.

Отец мой — Николай Никифорович, всегда относившийся к занятиям гимнастикой положительно и поощрявший меня в этом, одно время стал удерживать: «Чрезмерно увлекся гимнастикой!» «В цирк готовитесь поступать что ли? — спрашивал он моих приятелей. — А ведь физические силы развиваются за счет умственных…» — язвительно добавлял он особенно при наличии плохих отметок.

После таких нравоучений мы немного сбавляли темпы занятий, усерднее усаживались за учебники, но не надолго… Гимнастика влекла к себе. Всяк знал в ней свою цену. Я работал на кольцах, как Бог…

Неожиданно все изменилось. Я стал солдатом… В казармах веселья не было. Нас чему-то учили, водили неизвестно зачем прогуливаться за город на десятки верст, заставляли дневалить по казарме, дежурить по батарее, по конюшне, наряжали в караулы, а в случае провинности заставляли чистить «очки» (уборные). Водили и на гимнастику. Однажды взводный командир (старший фейерверкер) показал прием на кольцах и сказал, что всем надо научиться работать на снарядах, научиться делать разные такие штуки, так как «оно треба на войне, а особливо потому, что господин полковник этим очен-но интересуется!..»

Вскоре мы узнали, что господин полковник действительно интересуется гимнастикой и бывает весьма недоволен, что господа офицеры и фейерверкеры не могут похвалиться в этой области… Судя по некоторым признакам, полковник в молодые годы занимался гимнастикой: он умело объяснял, но сам за снаряды уже не брался… Рассказывали, что в нем сидело много немецких пуль и осколков от снарядов…

Как-то около нашего взвода появилась длинная фигура полковника. Он заинтересованно смотрел, делал замечания, нервничал, изредка покрикивал. Наконец обратился к солдатам: «Неужели никто из вас ничего не может сделать как следует?» Меня приятели толкнули под бок: «Иди!..»

А стояли мы тогда как раз около колец! На них то я и мог развернуться во всю свою мощь, показать свое искусство в полной мере. Я шагнул из строя вперед и вытянулся в струнку… После одобрительно приветствия подошел к кольцам, подпрыгнул и закрутился, проделав ряд сложных комбинаций.

— Это, знаете, в некотором смысле уже искусно, — сказал полковник. — Это первая батарея? Взвод?.. Как фамилия новобранца? — и он записал мою фамилию…

Через пару дней меня вызвали в канцелярию к полковнику. Вышел я от него уже учителем гимнастики. Нет, ничего со мной не случилось, — я продолжал быть рядовым солдатом, но от меня отскочили все казарменные неприятности: дневальства, дежурства, о чистке «очков» не могло быть и речи. Разные «петухи» (ефрейторы, бомбардиры) стали ко мне внимательнее и не наскакивали. Даже командир взвода стал помягче… Вроде я повысился в чине. Да и правда, через некоторое время на моих погонах появилась поперечная полоска, а затем и вторая. И мышцы мои крепчали, так как я усиленно тренировался, занимаясь с разными взводами своей батареи. Позднее я начал преподавать гимнастику и в других батареях.

Время шло, бежали дни, месяцы и годы… Появилась советская власть. Мало еще кто знал, что это такое, а тем более мало кто понимал смысл нового строя. Я в это время ухитрился «побороться» с двумя «знаменитыми борцами» сразу — с господином сыпным тифом и его превосходительством брюшным тифом… Печальный был у меня вид после госпиталя. Меня временно освободили от воинской повинности и некоторое время жил у отца. Я был страшно исхудавший. У меня плохо работала стопа правой ноги, отчего прихрамывал. Но время шло, возраст брал свое и я начал быстро выправляться. Осенью 1920 года меня призвали в Красную армию. К этому времени я уже был молодец — молодцом, даже успел потренироваться на кольцах. И уже знал как избежать ненавистных казарм, — я сам назвался инструктором спорта.

Физкультура в современном смысле зарождалась именно тогда, и именно в воинских частях и военных организациях. Я сделался инструктором спорта в городе Бийске при военном комиссариате. Сначала это был 7-й ротный участок. Тогда говорили, что армии, в обычном понимании, у советской власти не будет… Граждане будут проходить военную (и спортивную) подготовку у себя дома, по вечерам, и лишь только в случае войны… Поэтому создавались территориальные роты, батальоны, полки… Вот в такой территориальной роте я и стал инструктором спорта. Затем меня произвели в старшего инструктора, потом назначили инспектором, заведующим учебной частью, командиром батальона. И, наконец, я стал начальником Уездного военно-спортивного центра и получал тыловой красноармейский паек. Вся моя работа заключалась в тренировках, в отборе лучших, участии в соревнованиях. Я занимался только гимнастикой: брусья, кольца, турник и конь. Других видов спорта я не знал.

Рынка тогда не было. Магазинов не было. И военные, и гражданские получали бесплатные пайки, — определенное количество продуктов на месяц. Конечно, паек небольшой, прожить на него месяц мудрено. Надо бы добавок, но где его взять?

При случае договорился о преподавании на Сибкавкурсах (кавалерийских курсах). Дали боевой красноармейский паек. Тоже мало, но на два пайка жить все таки можно. Маловато, но все же лучше. А одеваться совсем неизвестно как. А как быть? Штанишки надо, рубашку тоже надо… Да и пожрать бы не мешало еще и еще. А домохозяйки, у которых питаешься, без зазрения совести воруют продукты: «Неси еще, все вышло, завтра кормить нечем!» Терпел, голодал со всеми вместе.

Кроме пайка нам полагалась какая-то зарплата. Сумму я не помню, но такая, что на нее за полгода, если скопить, можно было купить на рынке коробок спичек. Поэтому, очевидно, мы зарплатой не интересовались и она у меня не в памяти.

Летом 1921 года у нас проходил спортивный праздник. Наверно это был день Всеобуча или День физкультурника. Победителям выдавался диплом и приз: пара коробок спичек, кусочек мыла, пачка папирос или табака. Особенно не разживешься от такого приза, но лестно и его получить. Праздник проводился по-новому: на площади, под открытым небом, смотреть могут все желающие… Я выступал на таком торжестве на разных снарядах. За брусья получил второй приз, а на кольцах взял первое место и первый приз. Повторю, что на кольцах я работал совершенно свободно. После соревнований ко мне подошел человек цыганского типа и жарко зашептал: «Вас просят зайти в цирк. Вы можете хорошо зарабатывать…»

Не руководствуясь никакими помышлениями, очень неуверенно я переступил порог цирка. Это было полуразрушенное деревянное помещение с дырявой крышей, но круглое, как и полагается быть цирку. Оказалось, что в цирке есть кабинет, а в нем есть Мишель. Так цирковые называли своего председателя Михаила Георгиевича Осатурова.

Совсем еще недавно цирк принадлежал мадам Зуевой, формально его национализировали, но фактически там все оставалось по-старому, — никаких перемен революция туда не занесла. И мадам была еще в цирке…

По этому поводу рассказывали такую сказку, будто дрессированные цирковые лошади никого не слушались кроме Мишеля и убрать его из цирка не нашли возможным. Представители власти согласились оставить Мишеля в председательском кресле. А Мишель и был мужем мадам Зуевой, то есть и был сам предпринимателем.

Как бы там ни было, а мне пришлось иметь дело с именно с Мишелем. Он сказал, что видел меня на публичном выступлении, что у меня может выйти неплохой цирковой номер на кольцах, и что в случае моего согласия он будет платить мне по десять тысяч рублей за каждый выход. Расчет сразу после представления, ежедневно.

Шел я в цирк с боязнью как бы не обмануть надежды цирковых командиров, соглашался на работу в цирке с опаской и неуверенно, но предложенная оплата превзошла все мои ожидания — вместо военкоматовского мизерного оклада и вдруг десять тысяч! И это ежедневно… Парень я был сообразительный и предложение сразу же принял. Страшновато, гимнастикой я владею по-солдатски, совсем не по-цирковому, но нужда вынудила согласиться: будь, что будет!

Быстро изготовили мне реквизит, состоявший из деревянных стоек с веревками и растяжками, подстелили вниз худенький коврик (более для публики, чем для меня)… и я вылетел на цирковую арену. Вообще до этого я выступал перед публикой до десятка раз, но в цирке и за деньги — выступал впервые в жизни… Ничего, публика аплодировала.

Через несколько дней мне сделали замечание: «комплименты» надо публике посылать, когда тебе аплодируют, а не стоять истуканом… Этак с каким-нибудь фокусом надо раскланиваться. Попробовал, поучился, стал ниже спину гнуть, а перед поклоном выше задирать голову. Вроде с размаха начинал кланяться. Но от этого замечания у меня осталось внутреннее удовлетворение: непосредственно по номеру, по святому искусству — претензий нет!

Каждое утро я шел на рынок и покупал себе еду: десять тысяч рублей в кармане. Надо пояснить, что деньги в те годы были очень неустойчивые. Цены на продукты и все прочее менялись чуть ли не каждый день. Несколько позднее, когда такая неустойчивость денег дошла до предела, научились уже переводить на курс золотого рубля, что несколько улучшало положение: сегодня я получаю 10 тысяч, а завтра — 10250 рублей и т.д. Эту денежную механику я не понимаю до сих пор, только твердо знаю, что она очень неудобная. И заработок в десять тысяч рублей по тому времени не такой уж большой, но на него можно было одному человеку кормиться. Я покупал масло, яйца, сахар, молоко, творог… и от десяти тысяч рублей ничего не оставалось. К этому и надо было стремиться, так ценность денег за ночь могла упасть, и сэкономленный остаток превращался в ничто. Не следует забывать, что хлеб я ел из военного пайка, на паек полагалась еще крупа и некоторые продукты. Другие военные, а тем более простые вольные граждане довольствовались меньшим. Поэтому все окружающие выли, что у меня и моих цирковых товарищей огромные заработки. По существу мы только нормально питались, чего другие тогда делать не могли. Надо сказать прямо, что возможности на высокие цирковые заработки были обоснованы правильно, — ведь при недостатке питания в цирке не поработаешь.

Я добросовестно тренировался в цирке по утрам. Уходило на это час-полтора. Затем шел на кавкурсы и там занимался поочередно с двумя взводами, хорошо «взмыливая» курсантов. Это занимало около двух часов. Затем заходил в военный комиссариат для свидания с начальствующими и тут же обедал (я жил недалеко от военкомата). К вечеру отправлялся в военно-стрелковый клуб и там занимался по военной обязанности с показательными взводами допризывников и после этого шел опять в цирк, но уже выступать и получать свои десять тысяч рублей.

Появилось новое слово НЭП. Это — новая экономическая политика. Толковали ее по-разному. Лучше всего о НЭПе прочитать в соответствующей литературе. Ведь старый циркач может истолковать это слово не так как надо… Но в торговле и во всей прочей жизни почувствовалась оживленность. Цирк подремонтировали. Ярче засверкало электричество. Пришлось и мне свои зеленоватые штанишки сменить на новые, белоснежные, — НЭП! Конечно же, появились у меня в цирке новые знакомые. Одни были только знакомыми, другие относились несколько неприязненно, а третьи оказались и приятелями. Разные были люди.

— Бутерброды свежие? — спрашиваю у циркового буфетчика.
— Нет-с, вы их кушать не будете, — очень учтиво и приветливо шепчет он мне в ответ.

Это старый цирковой буфетчик, чем только он не кормил публику, какую дрянь не сбывал он цирковым артистам, а вот поди ж ты… говорит: «Кушать не будете…»

— В чем же дело? Почему он продает эти бутерброды с тухлым мясом, а мне доверительно говорит, что «кушать не будете»? — спрашиваю я Антона Ивановича, здоровенного циркового борца, временно работающего с гирями.

Антон Иванович хитровато ухмыляется и говорит:

— А как же! Он давно работает и знает по опыту, что может получить по шее. Ведь он еще не знает твоего характера.

Антон Иванович — весельчак и балагур, но дружба у нас с ним не получается. Борцов в цирке двое: Георгий Иоганович Бауман, чемпион мира и вот Антон Иванович Малинковский, известный под псевдонимом Зеберг Знаменский. Оба они из знаменитого чемпионата Ивана Михайловича Заикина. Чемпионат этот полтора года тому назад ездил по восточной части нашей страны, в Чите их задела какая-то политическая катастрофа, борца с замечательной и редкостной мускулатурой Дмитриева убили, сам Заикин уехал за границу, а чемпионат распался… И вот Бауман с Антошей попали в Бийск.

В описываемые мной годы выехать просто так, как сейчас, не разрешалось. Надо было получить пропуск, очевидно, пройти какую-то проверку. Дело не простое и во всяком случае длительное. Циркач из больших центральных цирков, да еще чемпион мира, Георг Бауман не был доволен Бийском, не был доволен задержкой в этом небольшом городке и постоянно у него было занозистое настроение. Весь цирк и всех в нем он злобно критиковал, не оказывал должного почтения мадам Зуевой. У меня с ним ни дружбы, ни обычного знакомства не получалось. Он дружил с Антоном Ивановичем, всегда они вместе, всегда на виду, а я всего лишь начинающий артист. Да и по возрасту они были много старше меня.

По отъезду Баумана из Бийска, мы с Антоном Ивановичем стали сближаться. Началось дело с обычного, чисто борцовского.

— Уехал Георгий. Теперь и шею покачать некому… Слушай! Ты мне шею не покачаешь? — обратился Антоша ко мне с первым деловым вопросом.

С этого и начался контакт. Я знал, что качать борцовскую шею занятие тяжелое. Сначала я отказывался, ссылался на то, что у меня не хватит силы, что я не умею. Однако все постепенно уладилось. Антон Иванович неизменно агитировал за то, чтобы и он мне качал шею. Между дел шли разговоры. Антон Иванович говорил будто он пугается моих резких движений на кольцах, удивлялся как это можно стоять на руках на качающихся кольцах. «А вот гири, — говорил он, — куда проще». Я для компании с ним брал к плечу гирю, тужился, но она прирастала и не хотела подниматься вверх. Не мог я поднять вверх двухпудовую гирю…

— С твоими мускулами надо за раз три пуда поднимать, — продолжал Антон Иванович. Он брал гирю и она у него, как пустая, легко взлетала вверх. Напряжения он не делал, поднимал шутя.

Мне казалось, что он хитрит, подсмеивается над моими мускулами. Вот у него действительно мускулы! Я конфузился… При случае измерил свои мускулишки: я на один сантиметр уступаю Антону Ивановичу по правой руке, а моя левая даже толще, чем у него…

Я гимнаст и развитая шея мне не нужна. Однако, уступая настойчивости Антона Ивановича, мы стали качать шеи друг другу: я — ему, а он мне. Смысла в этом я не видел никакого, но не мог ему отказать. Тоже для компании стал чаще браться за гирю. Плохо она у меня поднималась, но было время, когда она совсем не подчинялась. А однажды как-то гиря оказалась легче, чем была накануне и рукой вытолкнул ее вверх несколько раз. «Ну, вот и успех!» — радостно воскликнул Антон Иванович будто этот успех обнаружился у него самого.

А время шло. Гирю поднимал с каждым днем все легче и легче. Научился брать на грудь одновременно две гири, — потянешь их на себя, а когда они качнутся обратно, как-то присядешь, нырнешь под них и гири заскочат на грудь. После этого натуживался, но они как бы прирастали к плечам…

— Не надо, не надо так сильно напрягаться! — кричал из другого конца манежа Антон Иванович, — бери гири только на грудь, а потом жми по одной. Через силу только вред себе делаешь. Придет время и станешь поднимать…

И действительно пришло такое время, пришел такой день, когда обе гири сами вверх полезли. Сначала один только раз, потом два, три… И еще пришел день, когда пары двухпудовок оказалось маловато. Сделали добавок, и тут же задрожали ноги.

— Ножки тоже тренировать надо! Верх у тебя отличный, а ноги слабее, — вот им и тяжело… Да оно и понятно — на кольцах все тело держишь и бросаешь руками, а ноги ничего не делают. Они у тебя, как у простого смертного. Шею твою подтренеровали, ее трудно сворачивать, а вот ножки слабят. Неравномерность… — рассуждал Антон Иванович.

Пришлось нажать на ноги: тридцать приседаний за тренировку, тридцать пять приседаний на ночь. Сорок, пятьдесят… Долго и надоедливо. Взял в руки для веса гирю и присел с ней, а встать не смог, — пригибает гиря к низу… Эге! Нажал на ноги как следует: каждый день приседания, каждый день тренировка шеи и ног. Добился того, что стал приседать три раза с парой двухпудовок. Уже терпимо. Так признал и Антон Иванович, но рекомендовал продолжать тренировки «беспощадно».

— Сам подумай, — говорил он, — рука тоньше, чем нога, а ей ты гирю легко жмешь. Нога же куда толще, а не терпит. Почему это? Слабы мускулы ног. Надо заставить их работать!

И я заставил свои ноги работать…

Как-то обратился ко мне Антон Иванович с просьбой: болеет он, недомогает. Тогда больничных листов еще не существовало (быть может до нас еще не докатилось такое новшество и мы об этом не знали). В цирке действовал старинный свирепый порядок: до вывешивания афиши можно отказаться от выступления, но если афиша уже вывешена, то оказываться не моги. Если же не выступишь, то плати цирку тройную ставку, против своей оговоренной. Антон Иванович уже красовался на афише, но платить за отказ не хотел…

— Выступим вместе, — попросил он. — Пока ты возишься с гирями я отдохну, да и подходов сделаю меньше… Умнее будет получить с него, чем платить ему, — разъяснял он мне свой план, имея ввиду Мишеля под названием «Он».

И мы с ним выступили вдвоем с атлетическим гиревым номером. Я в первые в жизни вышел на арену в тяжелоатлетическом трико.


Времена наши были столь тяжелые, что даже ни одной фотографии у меня нет. Это я имею ввиду цирковой фотографии. Единственная фотокарточка, где я снят обнаженным по пояс, но вышел как-то пухло, словно ватой набит. Мощный вид: сам на себя иногда смотрю и думаю — неужели это был я?

Довольно долго я выступал с Антоном Ивановичем вместе. Он уже поправился и в моей помощи не нуждался, я же выходил с ним для собственного удовлетворения. Отработаю на кольцах, переоденусь в атлетический костюм и в манеж. К публике и к музыке я привык, не стеснялся, а лишняя тренировка мне не казалась вредной. С Антона Ивановича я денег не брал, выступал с ним бесплатно. Замечал, что музыка оказывала свое воздействие: если на тренировке прием выходит неуверенно, то в манеже под музыку обязательно получалось лучше.

Научил меня Антон Иванович жонглировать гирями. Это лучше, чем выжимать их силой, да тянуть на бицепсы, а впечатление у публики остается большее, оно сильнее. Публика думает, что атлет столь силен, что играет гирями. Игрушки эти не особенно легкие, но создают впечатление. Можно крутить гири вокруг своей оси вертикально, можно крутить их горизонтально, можно крутить в свою сторону, на себя, а можно в обратную сторону — от себя. Разница в навыке небольшая, а публика принимает все эти действия за разные номера.

А если к этому добавить, что после освоения подъема обеих гирь одновременно, представилась возможность разнообразить номер поднятием гирь на одном пальце, поднимать их, стоя на мосту или просто лежа на спине, то у меня получился самостоятельный тяжелоатлетический номер.

После качания шеи, что делалось обязательно каждый день, Антон Иванович выражал желание испробовать меня на каком-нибудь борцовском приеме. Я этими приемами интересовался, и постепенно у нас вошло в привычку не только тренировать шею, а вообще тренироваться в борьбе. До этого я знал французскую борьбу не больше, чем ее знает любой мальчишка. Антон Иванович преподавал мне классику приемов, учил, показывал и «ломал шею».

От него я впервые узнал, что поднятие тяжестей и французская борьба — занятия совершенно разные. Если ты силач и поднимаешь огромный вес, то это не значит, что ты разложишь на лопатки борца. Поднятие тяжестей и борьба — это два вида спорта и путать их никак нельзя.

Я слушал теоретические рассуждения, но про себя до поры до времени думал, что это не совсем так, и считал, что если хорошо прижмешь противника, стиснешь его — куда ему деваться? Ляжет на лопатки обязательно… Не должно быть, чтобы умение бороться стояло выше простой физической силы. Дави соперника! Он не сможет выдержать твоего натиска. Ложность своего взгляда я понял позднее. Мне за такое пренебрежение к теории и зазнайство пришлось не один раз летать вверх тормашками и хвататься за воздух… Будто поскользнулся, потерял равновесие и летишь, а силища остается неиспользованной. Это мне внушили очень большие борцы: Карл Пожелло — техник французской борьбы и Володя Иванов — наш же бывший ученик, бывший Сокольский начальник, но уже в то время, когда он сам сделался чемпионом СССР.

Антон Иванович как-то заболел сильнее. У него была малярия, которая в те годы часто сваливала людей. Он занемог серьезно, работать не мог и уехал домой, а дом его был где-то около Твери. После отъезда Антона Ивановича Мишель позвал меня и сказал: «Давай два номера. Буду платить по десять тысяч за каждый. Кольца — это раз, гири — это два. Согласен?»

Я стал выходить на манеж по два раза уже по обязательству: за кольца — десять тысяч, за гири — еще столько же. На дороговизну я перестал обращать внимание, питался отлично, а на одежку подкапливал военные пайки и стал одеваться приличнее.

В цирке давно ходили слухи, что к нам якобы едут новые артисты. Кто именно и откуда не было известно… И вот приехали. Среди них тяжелоатлет Иван Ланцов, — чемпион Сибири! На полголовы выше меня, вдвое шире в плечах. У него не мускулы, а какие-то канаты в желваках. Развито все без исключения… А шея! О-о-о! Что-то бесподобное… Именно такую называют «бычья шея»! Кажется, впервые в жизни во мне проснулась корыстная досада: пропали мои заработки от гирь… И я отнесся к приезду Ланцова неодобрительно.

Иван Иванович Ланцов (по паспорту Зеленцов) оказался очаровательным человеком, прекрасным товарищем, простым в обращении, простодушным, сообразительным. Он как бы предугадал мои мысли и в первое же знакомство сказал мне сам, что по новому закону мой заработок от его приезда не уменьшится. Я к тому времени был уже официальным членом циркового коллектива и расчеты получал по «маркам» (марка — часть чистого дохода). Мишель подразделял мой заработок: это — за кольца, а это — за гири… Я остался работать только на кольцах, а количество марок не изменилось.

Сближение с Иваном Ивановичем началось опять же на почве качания шеи. Надо же ему качать шею, а для этого требуется силач. Простой смертный не качнет шею быка. Про себя я втихомолку думал, что я силач, но браться за шею Ивана Ивановича… Боялся оскандалиться, — по цирку ходил шепоток якобы Ланцов когда-то бросил на лопатки самого Заикина, — второе лицо после непревзойденного Ивана Максимовича Поддубного. Нередко в таких шепотках много бывает вранья, но кто его знает…

При первом знакомстве с Иваном Ивановичем я увидел чудеса из области тяжелой атлетики. Он брал две гири, как два апельсина, и без всякого напряжения крутил ими в воздухе столько сколько хотел. Разводил руки в стороны, стучал гирями и потихоньку ставил их. Если публика ему зааплодирует, то скромненько поклонится, — будто говорит: «Это пустяки. Вот сейчас я вам покажу кое-что другое, серьезнее». И показывал: с двумя гирями назад изогнется, тихонечко лбом достанет до манежа, покрутит гирями, касаясь манежа только лбом и пятками, перевернется через голову и окажется опять на ногах. Это называется сделать «суплес». Без гирь я этот прием делал, но с гирями… Мне это тогда показалось чудом!

Затем берет в руки ржавый гвоздь, зажимает его в ладонь, размахивается и пробивает толстую доску напролет… Насквозь! Цепь толщиной в карандаш накрутит на руки, поднатужится, и цепь лопнет! Целую наковальню держал у себя на груди, а молотобойцы из публики выйдут и у него на груди куют железо. Пригласит из публики человек 30 желающих и предложит им растянуть его за веревки, которые закреплены у него в руках, и растянуть они не могут. А ведь их 30 человек! Или вместо 30 человек пробуют растянуть его лошадьми. По паре в каждую сторону тянут и не могут растянуть! Все это на меня произвело большое впечатление. А уж гирями он меня просто пленил.

Начал качать Ивану Ивановичу шею. Тяжко было первое время, но я старался для собственного интереса давить во всю свою силушку. Покрякивал и он, но не сознавался… Ему, оказывается, то же было нелегко.

— Свою-то шею тренируешь? — как-то спросил он меня.
— Да так… Иногда для компании, вроде чтобы взаимно.
— Ну, тогда давай покачаю! — вызвался он.

На этом и началась наша с ним дружба. Я не скрывал, что восторгаюсь им, а он относился ко мне запросто. Постепенно выяснилось, что шею ему качать многие отказывались… Что моя шея не слабее, чем у профессионалов. Что далеко не все профессионалы борцы выжимают две двухпудовки, и повторил мне теорию, слышанную мной от Антона Ивановича, что силу в борьбе не следует измерять со способностью поднимать гири: поднятие тяжестей это одно, а борьба — совсем другое. Короче говоря, мы с ним тренировались вместе, и я от него перенимал что было возможно, старался все понять, больше узнать, всему научиться.

— Поднятие тяжестей в тяжелой атлетике, в конечном счете, самое трудное, требуется тренировка в несколько лет, а эффект для публики небольшой. А все остальное — фокусы; тренировки требуют немного, а публика в восторге, — как-то сказал Иван Иванович.
— А вот пробить доску гвоздем это то же какой-то фокус? — спросил я его.
— Может я не точно выразился… Если не фокус, то и не сила. Да ты попробуй сам. Обязательно что-нибудь получится. Только запомни — доску надо взять осиновую, долго лежавшую в сырости, засиневшую. Следи, чтобы гвоздь шел точно под прямым углом, не на косых. Не бойся бить, средним пальцем прижимай гвоздь, чтобы он не прыгнул в обратную сторону… Бывали случаи, когда гвоздь обратным концом залезал в руку, протыкал ее. Это уже не фокус, не сенсация, а несчастье.

Я нашел на складе подходящую доску и попробовал. Много я натаскал к себе досок, много перепробовал, но и получил опыт, получил навык… Сначала надо брать доску совсем тонкую, а затем толщину увеличивать. Светлые, не ржавые гвозди проходят в дерево легче. Тонкая осина пробивается сразу, как репа. Такая же смолевая доска не пробивается. Я пробивал доску толщиной в 7–8 сантиметров, а Иван Иванович легко осиливал 12 сантиметров…

На представлении это проходило так. После манипуляций с гирями в манеж униформа приносила два стула, доску и три-пять гвоздей. Доска и гвозди показывались публике (для того, чтобы не было сомнений у маловеров). Затем доску укладывали концами на стулья и атлет пробивал ее гвоздями. Три гвоздя подряд и все насквозь! Публика аплодирует. Униформа несет показывать маловерам доску, пробитую гвоздями. Если кто — либо сделает попытку вытащить хотя бы один гвоздь, то у него ничего не получится: все сделано отменно. Атлет может раскланиваться и под гром аплодисментов уходить с манежа.

Всякий цирковой фокус основан на какой-нибудь тонкости, на отсутствии знаний у публики. Вот в данном случае разве вы знали, что лежалая осиновая доска будет мало сопротивляться хорошему удару, будет как репа. Наверно не знали (это профессиональная тайна цирковых; я в свое время клялся, что никому ее не выдам, и поэтому прошу не рассказывать об этом повсеместно).

— Иван Иванович! Ну, а цепь порвать… Здесь то какой секрет? Ясно, что одна силища действует, — спрашивал я Ланцова.
— Ты иногда бываешь какой-то наивный, как обычная публика… Ну подумай: четыре лошади цепь порвать не могут, а я один — и руками… Как же человек может сделать такое — порвать железную цепь? А фокус вот в чем — цепи бывают разные. Надо взять электрокалильную с длинными звеньями. Она будет очень хрупкая, ее можно ломать… Не рвать, а заламывать звено за звено и ломать! На руки накручиваешь, делаешь вид, что рвешь, а на самом деле ломаешь. Вот и все…
— Значит, на излом?
— Вот именно, на излом! Она сразу хрупнет. Да вот посмотри сам. — Он позвал меня к своему ящику с реквизитом…

Рассказывал Иван Иванович очень понятно, доходчиво, — бери и делай, как он говорит. Однако показанная цепь в моих руках тогда не хрупнула…

— Ну, не так сразу, и не так просто. Надо с силой нажимать, не лениться поднатужиться. Тренировка тоже нужна…

Не у всякого человека хватит мощи, чтобы сломать такую цепь.

Много прошло времени, пока я сам смог говорить своим молодым сотоварищам: «Ее надо не рвать, а ломать, и она хрупнет…» У них она также сразу не хрупалась…

С Иваном Ивановичем время всегда проводили вместе. Питались вместе, тренировались вместе. Утром тренировка в цирке. Затем — прогулка. В летнее время уходили в лес, тренировались в беге (на дыхание), а зимой бегали вечерами через Бию — тоже тренировка на дыхание. После завтрака отправлялись всяк по своим делам: Иван Иванович в кавалерийскую дивизию (с ней он и приехал в Бийск), а я — в военный комиссариат, куда был призван «воинской повинностью» и где работал инструктором спорта. В обед мы встречались, в хорошую погоду купались… Вечером отправлялись в цирк работать.

Иван Иванович играл в оркестре на альте. У меня был корнет, и я на нем «дул». Это значит, что большим музыкантом я не был, а так что-то про себя выдувал. Иногда получалось похожее на музыку, а иногда получалась одна дрянь. У меня от природы нет музыкального слуха, и я плохо читаю ноты. Впрочем, все-таки мы с Иваном Ивановичем играли. Я лично без нот и на память играл «Виют витры», «Будет буря, и поборемся мы с ней», «Тебе одной все лучшие мечты и пожеланья». Новое мне давалось как-то туго.

Иван Иванович преподал мне некоторые хитрости из области французской борьбы, которая теперь называется классической. До этого я кое-что узнал от Антона Ивановича, но он передавал разные приемы как «полагающиеся», как бы излагал правила борьбы, тогда как Иван Иванович, не нарушая правил, учил, как выгоднее поступить в том или ином случае, предлагал, так сказать, соображать, ну и подчас указывал как нажулничать… Не буду очень болтливым, старых цирковых и так достаточно обвиняли в жульничестве и обмане, но расскажу только один прием, которым впоследствии я успешно пользовался. А уж относится он к категории жульнических или нет — судить будете сами. Я думаю, что нет, не относится…

Вы встаете утром с постели, упираетесь лбом в стену или в дверной косяк, и трете лоб в одной точке. От этого на лбу появится краснота. Делаете передышку на два-три дня, когда краснота пройдет, то продолжаете опять тереть это место на лбу. Нажимаете все сильнее и сильнее, и натираете все дольше и дольше. Одним словом тренируете свой лоб. Со временем здесь образуется твердая точка, нечто вроде мозоли, похоже на ноготь. Тренировку не прекращайте, если вы борец, особенно если профессиональный борец. Испробуйте на практике. Возьмите соперника и надавите ему этим местом на его лоб. Соперник немедленно от вас начнет пятиться, а если нажмете сильнее и не будете его выпускать, то он издаст вопль, заявит о том, что ему больно… Продолжайте давить и ваш соперник уже готов лечь на лопатки, лишь бы избавиться от боли. Ощущение у него такое будто ему в голову вбивают клин, и он готов кинуться куда попало… Какой бы не был здоровенный противник, — он будет лежать на лопатках…

Честно это или не честно? Ведь противник тренировал свои руки, шею… Берет вас этими тренированными ручищами на двойной нельсон и давит. Вам больно, невозможно дышать, он пользуется своим преимуществом, пользуется тем, что успел вас зажать. Эх! А ну, дружок, и я тебе за это в отместку задам перцу: «клин в голову». Больно? А мне от твоего нельсона приятно было? То-то тоже. Ты давил меня тренированными ручищами, а я поимел преимущество тренированным лбом. Впрочем, опять проговорился… Никто ведь не знает, что мой лоб натренирован, — правилами это не запрещено…

Можно еще добавить, что профессиональная борьба отличалась от любительской зверскими правилами. Так, например, борцы не подразделялись по весу на категории. Раз ты профессионал, хотя и мал весом, но борись безотказно с тем, кто тебя вызовет. А вызвать тебя может и великан. Все равно борись! Защищай честь цирка. Администрации очень нежелательно, чтобы циркача победил любитель. А на двойной нельсон нужно прижать противника до двух минут. Пропасть можно за это время… И, конечно же, на профессионала вылезет из публики тренированный любитель — громадный мясник — нэпман, пароходский грузчик. Вот таким-то и не зазорно вбить в башку клин тренированным лбом и разложить его на лопатки. Знай наших!

Десятую кавдивизию перевели в другое место. С ней уехал и Иван Иванович Ланцов. Я осиротел, но остался обогащенный опытом, вытренированный и уже с некоторой практикой, как говорят, себе на уме. И все это было в цирке мадам Зуевой, — он официально считался государственным, но по существу оставался частным.

Я продолжал работать на кольцах, с гирями (этот номер у меня был расширен), забивал гвозди руками, рвал цепи, ломал подковы, держал на себе наковальню. И стал позировать, — показывать свою мускулатуру. Пускают сильный, яркий луч света и начинаешь под музыку подергивать свои мускулы. В луче света они становятся рельефнее, каждое малейшее движение виднее… Публике это нравилось, молодежь завидовала… Марок за мои выступления Мишель выдавал больше, (помню, что в 1923 году я получал по полтора-два миллиона рублей за вечер), но это было не более чем те первоначальные десять тысяч рублей. К этому времени все ужасно подорожало…

Перед моими глазами в цирке промелькнули десятки разных атлетов, гимнастов, акробатов, фокусников, гипнотизеров, антиподов, чревовещателей, гротесков, балерин, гармонистов, куплетистов, танцовщиц и прочих специалистов, вплоть до шпагоглотателей и пожирателей лягушек. Это было племя отживающих старых циркачей. Теперь они уже не встречаются. Самыми торжественно-таинственными были индусские факиры (нередко с русскими фамилиями). Один такой индус, по фамилии Гусев, для выступления на своем бенефисе выпросил у меня белые гимнастические брюки, которые я очень берег, и он их изгадил своей кровью. Мне было так жаль этого неудачника, что я его даже не поругал. Впрочем, оплошка с брюками была ликвидирована при первой же их стирке.

Конечно же, в цирке были борцы. Съезжались они из многих мест, разных категорий, разного веса. Были маленькие, почти без мускулишек, но были и видные могучие фигуры. Залетел в Бийск, вроде нечаянно и не надолго, Карл Пожелло — известный техник французской борьбы из бывшего знаменитого чемпионата Заикина. Появлялся Пильц — чемпион Польши, появлялся «человек от сохи» Басаргин — огромный мужик квадратного сложения, «подающий» надежды Орел, появлялись борцы из числа военных. Состав борцов периодически менялся, так как одни уезжали, другие приезжали. К моему удовольствию вернулся как-то мой старый приятель и первый мой учитель Антон Иванович Малиновский (Зеберг Знаменский). От него я узнавал о старых борцах, кто чего стоит. По его информации получалось, что только один Карлуша Пожелло неодолим, а остальные все — мелочь.

Когда борцы появились в цирке впервые, они еще не выходили на манеж, а мне надо было выступать, то я почувствовал себя неловко перед такой сведущей аудиторией. Они специалисты своего дела, видали виды, а я вылезу перед ними с гирями… Да они же меня засмеют. Кольца — это не их сфера, а гири… Завтра же появится борец вроде Ланцова и сменит меня. Антон Иванович успел во время успокоить: «Среди этих борцов никто не сможет работать с гирями. Разве вот Басаргин своей природной силищей поднимет, но у него нет искусства, нет удали. Он не умеет продавать номер и не знает чудесных фокусов с гвоздями и цепями». Меня представили борцам как ученика Зеберг-Знаменского, отшлифованного Ланцовым. О!.. Оказывается это было имя. Здесь опять повторилась версия, что Иван Иванович в свое время положил на лопатки Ивана Михайловича Заикина, мировую величину, почти равную Ивану Максимовичу Поддубному.

И действительно, на том представлении ничего не случилось: никто не смеялся, борцы аплодировали мне вместе со всей публикой. Я вошел в чемпионат как-то механически, вроде попал туда как само собой разумеющееся явление. Познакомился со всеми, с большинством наладились приятельские отношения. Только Карл Пожелло оставался загадкой — небольшого роста, почти без мускул, слабенький с виду человечек, а как он расправлялся с богатырями! Его нельзя было прижать, поймать на прием. Сам же он обязательно поймает и обязательно уложит по всем правилам. К гирям он не прикасался, выжать гирю он не мог. Жалко, что он очень скоро уехал, и мне не удалось у него поучиться, и в то же время я был доволен его отъездом, — уж очень он меня швырял. И бороться то мне с ним практически не приходилось, — только сойдемся, и я уже на лопатках…

В те годы я встречался на ковре с В.А.Ивановым. Он приезжал в Барнаул из Москвы уже будучи знаменитостью*. Здесь я вторично убедился, что есть борцы, с которыми ничего сделать нельзя. Поймает он какой-то момент и легонько шлепнет в плечо и ты теряешь равновесие, будто поскользнулся на льду, а он в этот миг проводит прием, ты уже в воздухе… Володя Иванов был с сильно развитой мускулатурой, поднимал большие тяжести, а вот Пожелло…

*Владимир Иванов был разносторонне одаренным спортсменом — прекрасным конькобежцем, виртуозным гимнастом, феноменальной силы атлетом — искусно жонглировал пудовыми гирями, не знал себе равных на борцовском ковре. Он успешно выступал на сибирских соревнованиях, а в 1922 году уехал в Москву, где закончил институт физкультуры. Причем он одновременно был и студентом, и преподавателем спортивной гимнастики. Высшие спортивные достижения В.Иванова связаны с французской борьбой. В 1922, 1928, 1933 и 1934 годах он завоевывал звание чемпиона страны, в течение десяти лет был бессменным чемпионом Москвы. Был удостоен звания заслуженного мастера спорта СССР. Во время разгула беззаконий был арестован по ложному обвинению в шпионаже в пользу германской разведки. Осужден и расстрелян в 1938 году. В мае 1955 года семья прославленного спортсмена (его дочь Виктория Иванова — пятикратная чемпионка СССР по спортивной гимнастике) получила извещение о полной реабилитации Владимира Александровича Иванова.

По встречам с этими двумя борцами, представителем старого борцовского мира — Пожелло и нового — Ивановым, я еще раз убедился в правоте Ланцова, который говорил: «Гиря — это одно, а борьба — совсем другое».

Пожелло свои секреты не выдавал. Володя Иванов наоборот старался все объяснить, рассказать. Чтобы все по-настоящему понять, точно уразуметь — нужно время. Ведь всегда кажется, что техника — это сказки, а вот сила выше техники. Хорошо прижмешь, — так никакая техника не поможет. А вот поди ж ты! Иванов прижмет локти к своим огромным спинным мышцам, втянет голову в плечи и никак к нему не подступишься, не за что у него ухватиться. Он же поймает момент… и ты со своей силой против него ничего не можешь сделать.

С Антоном Ивановичем мы возобновили общие тренировки. Больше нажимали на борьбу. Во время представлений я постоянно выходил на манеж дважды, а иногда и трижды: кроме колец и гирь бывало еще и боролся. Однажды я тушировал своего первого учителя… Этот случай имел свои последствия: у меня появилась уверенность в своих силах, в своей выносливости. В схватках я проявлял напористость, резкость, не прощал грубостей и немедленно отвечал на них известными мне профессиональными приемами, которых, кстати сказать, некоторые борцы побаивались. В большинстве случаев я удачно выполнял бра-бруле, тур де-шанж, тур де-тет. Мне помогало и то, что с помощью Ивана Ивановича Ланцова моя левая рука была натренирована больше, чем правая. Обычно сильнее правая рука. А если сильнее левая рука, то хватишь своей левой ручищей за слабенькую соперника и… ему крыть нечем.

Регулярные тренировки, «натертый лоб», «сильная левая», навык, полученный в схватках с борцами, — все это складывалось в общий «котел», который в какой-то момент дал преимущество перед соперниками и я стал все чаще в манеже подпрыгивать козлом и под аплодисменты уходить с приподнятой головой… В общем я полностью включился в чемпионат и через несколько недель раскидал на лопатки всю борцовскую «мелочь». Со Степаном Басаргиным мы схватывались до десятка раз, но ясного результата не было: то он меня положит, то я его, то закончим схватку вничью. Неоднократно попадал я в пару с Пильцем. Он обычно тушировал меня и я его опасался, и, сказать по совести, не любил его. Лишь позднее двумя годами, тогда я попал в 63-й стрелковый полк, вот тогда я тушировал того Пильца — чемпиона Польши (об этом случае я уже рассказывал в самом начале воспоминаний). Очевидно Пильц начал стареть (ему уже было за сорок), а я вошел в расцвет сил. И все-таки для меня это была крупная победа. Могу посмаковать одну деталь нашей последней схватки: от усилия Пидьц высунул язык, а я в этот момент поймал его на двойной нельсон и прижал… Язык у него между зубами, нижняя челюсть прижата к груди, а сзади на затылок давят мои руки, которыми я в то время в чистой солдатской стойке выжимал около шести пудов… И Пильц — кичливый чемпион панской Польши остался тушированным в манеже. Я прыгал козлом, а меня поддерживали несколько сотен красноармейцев, которые ревели во всю мощь своих глоток.

Как-то я забежал в уборную балерин. Там висело на стене большое зеркало, вроде трюмо. Проходя мимо него, я машинально взглянул и приостановился, попятился и взглянул уже сознательно… Передо мной стоял настоящий профессиональный борец в белом трико, с надежной шеей, с выпуклыми, рельефными мышцами, загорелый. Н-да… А ведь это был я сам. Циркач Алекс Миров! Так я сам на себя и полюбовался.

Почему Алекс Миров, а не Олег Абрамов? Принято было выступать под вымышленной фамилией, псевдонимом. Алекса Мирова мне приклеил цирковой активист Васильямс. Он был заместителем председателя циркового коллектива. Как-то он меня спросил: «В афише как писать фамилию?.. Абрамов?.. Русскую?» А так как я не знал другой фамилии, то Васильямс предложил: «Звать Олег. Ну, значит, Алекс… А фамилия Абрамов. Рамов. Амов. Ов. Миф. Мир… Ага — Миров».

Вот так я и стал Алексом Мировым.


…Есть еще одна деталь, о которой я до сих пор молчал. Как только люди узнают, что дело имеют с циркачом, да еще с борцом, так обязательно заводят разговоры о том, что в цирке обманывают, не борются по-настоящему, а волынят и водят публику за нос… Вот это я и хочу разъяснить. Да, были раньше, и именно в цирке, две разновидности борьбы: «буровая» и «шике». Шике, очевидно от французского слова «шик» — показная роскошь. Показная борьба… Она проходит в быстром темпе, легко. Борцы демонстрируют разные приемы, лихо выкручиваются из сложных положений, крутят пируэты и у зрителя захватывает дух. Это — шике, условная борьба. Зритель пришел в цирк смотреть борьбу. Для этого он купил билет. Вот ему и показывают борьбу. Что еще надо? А? Оказывается вы хотите проникнуть к ним за кулисы, и за гроши, уплаченные за билет, хочется заглянуть в души борцов?! Не слишком ли много?! Вам почему-то хочется, чтобы Орел положил на лопатки Басаргина? И только потому, что у Басаргина есть борода, а Орел совсем молодой? Оказывается вам просто понравился этот борец, а другой не приглянулся, — так себе.

Борцам же надо прожить в этом городе как можно дольше, надо растянуть борьбу на длительное время, — представление дело коммерческое.

Итак, зрителю хочется, чтобы Орел положил Басаргина. Вам так хочется и более никаких доводов у вас нет. Вы же не знаете, что Орел и Басаргин друзья-приятели, живут они в одной комнате, из одной чашки едят. Вы не знаете, что Орел сегодня нездоров и Басаргин мог бы его уже десять раз прижать к ковру, но не сделал этого из товарищеского чувства. Вы — зритель, вам наплевать на нас в самом прямом смысле этого слова. Вы за стоимость одного билета готовы вторгнуться в нашу жизнь и повернуть в ней все по вашей прихоти. Мы, борцы, за это вас не любим.

Рассказывают, что до революции антрепренер составлял расписание кто кого должен положить, кто под кого должен лечь. Это приказ и противиться ему было невозможно. По литературе значится, что только один И.М. Поддубный не шел ни на какие сделки…

В чем смысл этого мероприятия? А вот в чем. Вам хочется, к примеру, чтобы Орел положил на лопатки Басаргина. Антрепренер за вами следит и учитывает желание зрителей. И в антракте, во время перерыва, борцу подскажут: «ложись». Предположим, что шепнули Орлу. Басаргин положит Орла. Не всем зрителям понравится такой результат. У них безотчетная симпатия к Орлу. И как бы идя вам навстречу, он на манеже заявляет реванш. Будет борьба еще раз. И поклонники Орла купят билеты, чтобы посмотреть этот поединок. У зрителей появляется азарт, они становятся болельщиками. Антрепренеру это-то и нужно!

Не утешайте себя тем, что в реванше Орел положит Басаргина. Нет! Цирковые командиры попытаются заманить вас еще раз в цирк, заставить вас еще раз купить билеты, — так как реванш закончится вничью. И еще раз будет борьба этой пары, и опять вы придете на представление. Вы уже в полном азарте. Многие болельщики ужасно волнуются, кричат, визжат и вертятся на своих креслах. Таким образом борьбу растягивали на большой срок, и получали полные сборы.

Так было до революции. После революции сказали, что «шике» все-таки обман публики, никакие доводы во внимание не приняли и запретили. Но мало ли на свете запретов. Тем более сразу после революции не сразу все признавалось, поддавалось пониманию. Расписаний антрепренеров я не застал, но борцы между собой договаривались. Каюсь… Разумеется не с каждым можно договориться, но с приятелем вполне. Расскажу о двух случаях. Я уже упоминал, что судьба в молодости сталкивала меня с Карлом Пожелло, великолепным техником французской борьбы. В тот период появился в цирке какой-то борец из военных. Никто не знал кто он, да и мало этим интересовались. Однако попытались с ним договориться, — не хочется зря пыхтеть на ковре. Утром тренировались в «буровую», без всяких уговоров. Тут же попутно выяснялось кто чего стоит, ну а при публике стоит ли зря мучиться? Борец-незнакомец оказался из ЧК. Знаете что это такое? Это служащий чрезвычайной комиссии, потом стало ОГПУ, КГБ и т.д. Ребята были очень энергичные, их многие боялись, как огня. Вот с этим фруктом и влипли борцы, — схватки идут в «шике». Нарушен запрет! Жульничаете!.. Серьезную ситуация разрешил Карл Пожелло. Когда приехали представители власти в цирк разбираться с этим вопросом, Карл стал доказывать, что претензии не имеют под собой почвы. Проверяющие ему возражали: «Нет, у вас уговариваются — на какой минуте кто и кого положит…» «Так для этого не надо уговариваться, — кипятился Пожелло. — Давайте постороннего борца и я его по вашему заказу буду тушировать на той минуте, на какой вам нужно…» Вскоре пришел борец-чекист, из — за которого разгорелся весь сыр бор. Восемь раз подряд клал его Карл на лопатки, и тушировал точно на той минуте, на какой заказывали. Поверяющие усомнились в своих претензиях, отступили и дело затихло… Техник борьбы Пожелло, выступая против чекиста, демонстрировал такие приемы, которых нам раньше у него не приходилось видеть. Он вроде бы разучился бороться по правилам: вместо лба стукнет соперника по губам, головой попадал ему в нос, сильно бросал на ковер. В общем, в кровь он разделал соперника. Так Карл доказал, что в «шике» мы не боремся. Только он мог это сделать. Остальным преподанный урок пошел в прок. Если и договаривались то только с близкими приятелями, — ведь обманывать публику нельзя. Я не отпираюсь, — то же был грешен, договаривался и «шиковал» иногда. Припоминаются два случая. Поехал я в командировку — из Барнаула в Бийск. Командировка литер «К»: отдельная каюта на пароходе. В Бийске встретился с Ланцовым Иваном Ивановичем. Он мне и говорит:

— Сборы очень хорошие! Надо бы побороться, а не с кем. Тебя удачно поднесло сюда. Выходи-ка ты под черной маской, мы с тобой хорошо заработаем. Я вот сейчас после выступления с гирями буду делать вызов желающих, ты и подошли своего представителя. Сам не вылазь, а то тебя тут все знают, и наши с тобой отношения. И сам по городу зря не болтайся, чтобы знакомым на глаза не попадаться…

Через день я увидел себя на афише: метра три вышиной, ручищи по бревну и Маска черная, только глаза таинственно светятся. На афише и Иван Иванович, он сопротивляется как дикий бык… «Французская борьба. Спешите все в сад!» «Сегодня редкая пара борцов. Ланцов против Черной маски». Разумеется сообщалось, что «билеты ограничены». Это тоже для того, чтобы публика поторопилась нести деньги в кассу.

Я приехал в командировку и, конечно, выступать не собирался. Поэтому у меня не было с собой нужных костюмов. У Ивана Ивановича я получил трико с лямками на два плеча, борцовские ботинки и маску. Последнюю изготовили из старого чулка. С Иваном Ивановичем договорились, что первый вечер боремся вничью, а во второй на 17-й минуте, после трехкратного пожимания кисти руки, он меня бросает на «бра-бруле» и сразу за этим на «тур де — бра» и об землю. Я должен потерять сознание и схватка закончится…

Казалось все ясно. Но когда я собрался идти в сад, то у меня возник вопрос, а когда и в каком месте одевать маску. Вопрос мелочной, но как его разрешить?.. Хорошо, что мне надо было прийти к концу второго отделения, когда было уже темно на улице. В сад меня пропустили беспрепятственно и почтительно. Немедленно появился распорядитель и быстро увел за кулисы, они располагались внутри клубного помещения… А бороться предстояло на открытой сцене.

Мы с Иваном Ивановичем показывали достопочтенной публике чудеса: бросали друг друга на «суплесс», я дважды «вырвался» с двойного нельсона. Иван Иванович, разгорячившись, вместо меня «по ошибке» бросался на арбитра. В перерыв после звонка нас не могли разнять…

Народу на представлении было много. В основном — военные (тогда в городах стояли большие гарнизоны). Первый вечер у нас закончился вничью. Мы пожали друг другу руки и разошлись. На другой вечер в назначенное время я опять пришел в сад. Публики было еще больше, даже на заборах сплошь сидели военные. Иван Иванович отработал с гирями, а через некоторое время пришел наш общий черед. Когда я вышел на сцену, то публика мне сильно зааплодировала. Иван Иванович тотчас вышел на сцену и заявил претензию:

— Я с гирями отработал, и вы мне так не аплодировали, он же ничего не делал, но вы ему устроили овацию.

Разумеется это тоже артистический прием. Многие зрители принимают его за правду и гогочут. Пусть порадуются!

Мы опять энергично действовали на сцене, крутились волчками, показывали борцовские чудеса под хохот, рев и вздохи зрителей. Наконец пришел решительный момент: я дважды перекатился с бра-бруле, взлетел куда-то в воздух и… Иван Иванович тихонечко брякнул меня на пол, на доски настила, я потерял сознание…

Цирковой борец — прежде всего артист. Иван Иванович действительно положил меня артистически: метнул меня в воздухе и только перед самыми досками резко задержал и тихо положил на них. Теперь предстояло мне проявить артистическое искусство. Моя задача оказалась куда труднее. Публика сначала ухнула, ойкнула. Затем на мгновение наступило затишье. И потом страшный рев:

— Неправильно!
— Маску долой!
— Доктора!

Я лежал на ковре спиной вверх и не двигался. На сцену зашли люди — обслуживающий персонал. Кто-то попытался развязать маску. Я не дал, а арбитр сейчас же объяснил, что «…Черная маска не побеждена. Маску снимать нельзя».

После этого кто-то сказал: «Как же это так? Как можно?»

— Не знаю, — удивлялся больше всех Иван Иванович, — ведь я не ожидал… Я совсем тихонько его.
— Да унесите его со сцены! — раздался повелительный бас.

На сцену вышло 5–6 военных в белых кителях. Они взяли меня на руки и понесли за кулисы. Я видел, что они пачкались об меня: было весьма жарко, а я потный и грязный, но… разговаривать нельзя. Положили меня на диван. Все! Представление кончено. Однако не совсем. Зашли любители острых ощущений. Их попросили уйти… За ними появились новые. Кто-то приказал выставить часового, так как желающих поглазеть не убывало… Зашли трое. Один из них… Боже мой! Доктор Боржик!.. С ним два военных врача. Петр Петрович Боржик — наш цирковой врач. Сколько раз он меня выстукивал, сколько давал мне советов. Но я в маске и мы с ним давно не виделись.

— Снимите маску! — сказал один из врачей. Это не любопытствующее требование публики, это врач требует. Пришлось подчиниться.
— А борец-то оказывается знакомый, — воскликнул Петр Петрович. — Как же это вас угораздило, голубчик? И откуда вы взялись? Вы же уезжали?

В ответ раздался стон…

— Где? Где боль? — вопрошал Петр Петрович.
— Вот тут, — шептал я замогильным голосом и показывал куда-то в спину. Но найти болезненную точку Петр Петрович не мог, — то она оказывалась ниже, то выше, то правее, то левее…

— Сейчас положим лед и в госпиталь! — говорит Петр Петрович.
— Ой, не надо в госпиталь… Это у меня почки отшиблены давно, не первый раз. Пройдет само…
— Нет, нет, обязательно в госпиталь!

Принесли крынку со льдом. Натерли льдом полотенце и стали накладывать повязку. Зашивая полотенце, один из врачей кольнул меня иглой. Я захохотал.

— Это нервное, — заключил врач.

От поездки в госпиталь я отвертелся, дав слово, если будет хуже, то сам об этом скажу. Врачи ушли. Но приходили еще разные делегации «от публики». Приходила стайка девиц, которых в те времена называли барышнями. Они принесли мне букетик цветов и пожелали здоровья. На их слова я не реагировал, опять опустил маску и был недвижим.

Все наконец утихло. Зал опустел, сад тоже опустел. Можно было идти домой. Но… Это кто сидит в темном углу и смотрит на меня? Это Прокопий Порфирьевич Зубарев, начальник уездного отдела всеобуча, заместитель военкома.

— Я тебя одного не оставлю, пойдешь ко мне ночевать, — говорит он.

Отбиться мне не удалось и вместо того, чтобы мигом доскочить до своей квартиры, я вынужден был взять палочку и изображать больного. Прокопий Порфирьевич вел меня под ручку. Утром я проснулся в опустевшей комнате, супруга этого начальника была где-то в отъезде, а он уже ушел в военкомат на работу. На столе стояла крынка с молоком и хлеб на тарелке. Я добросовестно воспользовался любезностью хозяина и оставил гостеприимный порог. Иван Иванович, к которому я пришел на квартиру, сказал мне:

— Артист! Настоящий артист. Только вот, когда врачи тебя окружили, я испугался. Мне после такой схватки один раз пришлось три дня пролежать в госпитале. Не мог тогда отбиться… Ну, ладно… Наступает часть официальная…

Иван Иванович выложил на стол кучу денег:

— Это твоя часть. Пятнадцать миллионов… Возьми себе на память об этом случае трико и ботинки.

Трико, я уже сказал, с двумя лямками, на каждое плечо лямка. У борцов была традиция — молодой атлет носит трико без лямок через плечо, несколько постарше — с одной лямкой и лишь заслуженный, первоклассный мог носить трико с двумя лямками. В давние времена это объяснялось солидностью человека, а позднее стало указателем классности. Мне такое трико было не по чину. Однако в то время все перепуталось, смешалось…

Возвратясь из командировки, я съездил в лагеря и там боролся на сцене. Был там делец Федя Лесов (в песне пели: «Много есть у нас балбесов, например, Федыра Лесов»). Он пригласил меня на бенефис. Гирями в то время я уже работал виртуозно и мой номер с «демонстрацией силы» — с пробиванием доски гвоздями, с порывом цепи и позированием занимал сорок минут. Пару двухпудовок я выжимал 25 раз, выжимал гирю на одном (любом) пальце и удачно жонглировал в нескольких вариантах. Очевидно мое искусство понравилось и мне за два выступления выдали месячный паек продуктов. Памятно, что «Федыра Лесов» устроил возмутительный номер во время своего бенефиса. Он разгрыз горло живому поросенку. Глупо и неинтересно. Кроме того, он взялся танцевать босиком на битом стекле и изрезал себе ноги. Наверное поэтому в песне его и называли Балбесом.

В городском саду действовали дельцы, возглавляемые зубастым человеком, которого звали Григорас — Львиная челюсть. Им нужны были компаньоны (выгоднее было откупать всю сцену на вечер, чем получать за выход с номером). Григорас зубами поднимал гири, перекусывал невозможные вещи, зубами гнул монеты. Один его компаньон играл на каком-то хитром инструменте, а другой проделывал фокусы на велосипеде: ездил по кругу во всяких положениях, крутил педали руками и ногами, стоял на руках, и проделывал еще много разных трюков. С ними я тоже поработал, но не так много, только летом.

Продолжение ......
Люди не меняются, они лишь на время играют нужную роль ради своих интересов.

#2 Vegas

Vegas

    Под протеином

  • Модераторы
  • PipPipPipPipPip
  • 1 280 сообщений

Отправлено 02 Июнь 2007 - 16:45

Продолжение.
ЦИРКАЧ
Воспоминания циркового борца
В то время с заработками становилось все хуже и хуже. Наш военно-спортивный клуб буквально замерз, зимой не оказалось ни полена дров, и я выпросился у начальства временно поработать в гражданке. И получил такую справку: «разрешается поработать». Согласно ее поступил работать в мастерские наглядных пособий Алтгубгосиздата, возглавлял его тогда Глеб Михайлович Пушкарев, в последствии он стал писателем. Я продолжал носить военную форму. И получилось так, что я не смог отвертеться от военного патруля. Мне пришлось расстаться с мастерскими наглядных пособий и… занять место рядового красноармейца 63 стрелкового Шуйского полка. Из Сибири пришлось поехать служить на запад. В Польше я и положил на лопатки ее чемпиона — Пильца. Я был хорошо тренирован, имел мощные мускулы, хорошее здоровье… Вскоре военные спортсмены вытащили меня из стрелковой роты… Новые обязанности заключались в том, чтобы по утрам заниматься гимнастикой с парой взводов, а по вечерам работать в кружке с желающими. Вполне понятно, что эти занятия были более интересными, Сам я здесь вытренировался очень сильно: времени свободного много, кормили уже хорошо, забот не было.

В апреле 1924 года нас демобилизовали. На выпускном вечере я выжал двухпудовые гири 24 раза и чувствовал, что мог бы еще жать, да красноармейцы закричали: «Будет, хватит!»

Остается сказать еще совсем немного. После демобилизации я пожил некоторое время в казармах: мне некуда было идти, некуда было ехать. Разве к отцу? Но там мачеха. Погостить, повидаться — это одно, но жить. Нет, надо было хоть немножко иметь денег, найти хоть какое-нибудь пристанище, чтобы не явиться к отцу в качестве беспризорного и безработного.

Днем я мотался по городу в поисках работы, а к вечеру возвращался в казарму, где для меня находился кусок хлеба… Работа не находилась. Не находилась подходящая работа, но какая будет походящей я и сам не знал, специальности у меня никакой не было. После того, как один дежурный командир недвусмысленно заметил мне, что казарма не кормушка для демобилизованных, я забрел в кабинет председателя Алтайского губисполкома, лихо откозырял ему, и во всю глотку отрапортовал, что я демобилизованный красноармеец и ищу работу. Меня назначили секретарем Белоярского сельсовета. Здесь платили только 8 рублей в месяц. Надо пояснить, что в 1924 году провели первую денежную реформу. Вместо обесценившихся совзнаков ввели червонец. Могучий, сильный червонец, но все-таки жить на 8 рублей (0,8 червонца) было трудно. Я уехал в Бийск, где по вольному найму сделался командиром роты допризывников и опять ударился в спорт. Потом прихватил преподавание в школах. Рота, школа, цирк… Осенью 1925 года поехал в отпуск в Новосибирск к отцу. Здесь у меня с отцом произошел знаменитый разговор, изменивший мне жизнь… Отец ко мне присматривался, мы с ним не виделись около четырех лет.

— Так. Ну и чем ты занимаешься теперь? — спросил он у меня.
— Работаю. Преподаю спорт в школах, работаю в цирке, показываю чудеса из области тяжелой атлетики и борюсь в чемпионате. Зарабатываю…
— Так-с, так-с, — раздумчиво проговорил отец. — Ну, а за ум ты когда возьмешься?

Это для меня было совершенно неожиданно. Я хотел показать ему свои рекордсменские дипломы, свидетельства и грамоты, которые лежали у меня в кармане гимнастерки, а тут такой оборот разговора.

— Папа! Так я же работаю. Зарабатываю по сто и более рублей в месяц…

Но цифра заработка не произвела на отца никакого впечатления. По его лицу я видел, что он собрался что-то вдолбить мне в голову. Я видел, что Николай Никифорович мной недоволен. К этому надо добавить для ясности, что он окончил Петербургский лесной институт и имел степень ученого лесовода.

— Видишь ли, — сказал отец, — ты наращиваешь «дикое мясо», мускулищи у тебя огромные, силищи много… Но головой ты совсем не работаешь, ты положительно ничего не умеешь делать, не способен ни к какому делу… Можно было бы смириться с твоей профессией профессионального идиота, но ведь она тебя кормит пока ты молод. А когда перевалит за сорок и более, что ты станешь делать? В цирке держать не будут, а другого дела ты не знаешь… Да и сердце ты испортишь. Ты об этом думал?

Он сделал паузу, а затем продолжил:

— Поэтому я категорически против такой твоей профессии. Немедленно, пока еще не поздно, брось это занятие и поступай на настоящую работу, на такую, где ты сможешь получить специальность, и которая тебя будет кормить всю жизнь.
— Так я же там ничего не заработаю, — делаю попытку возразить отцу.
— Это не имеет никакого значения! — уже раздраженно сказал отец. — Будешь жить у меня и учиться работать, хоть совсем бесплатно.

Не легко было мне это все это все уложить в своей голове. Было много возражений: жалко расставаться с цирком, тяжелой атлетикой, боялся браться за незнакомое дело, не хотелось получать копейки… Одним словом, пугала неизвестность, но в то же время появился соблазн жить в Новосибирске. Много я передумал, пережил и подчинился родительской воле. Отец еще нажимал и на мое самолюбие: «Вид твой мне совсем не нравится. Вырядился, как чучело. Солдатская рубаха торчит во все стороны. Сапожищи грубые… Ничего нет в тебе мало-мальски похожего на культурного человека. Ешь неприлично, чавкаешь и не знаешь никакой меры. Надо перевоспитываться, отвыкать от военных замашек… Примерь-ка мой пиджак. Вон тот…

Пиджак подошел, оказался впору.

— Я так и думал, что он тебе подойдет. Мне-то он широковат. А теперь и галстук одень.

Галстук?! Это было уж слишком. Я заупрямился.

— Ну, ну… Ведь неудобно же так. Каждый культурный человек должен носить галстук, а то получается незаконченный костюм. Просто неприлично в пиджаке и без галстука… Это также, как хорошая военная гимнастерка и без ремня… Нет, уж одень, пожалуйста.

Первое время я чувствовал себя в таком виде очень стесненно, как щенок в ошейнике. Однако скоро привык, освоился.

На работу меня приняли в Сибкрайлесзаг агентом для поручений. Развеселое это было житье. На службе находился до половины четвертого дня, — тогда в конторах и учреждениях рабочий день был установлен в шесть часов — с девяти утра и до трех тридцати, включая получасовой перерыв… После службы я приходил домой обедать, а затем ходил в кино, театр, в сад, пивную, на стадион, знакомился с барышнями, гулял до рассвета и мало о чем думал вперед. Вечерами все-таки занимался гимнастикой и тяжелой атлетикой, но уже не как профессионал, а для собственного удовлетворения. В клубе «Рабземлес» руководил кружком атлетов, а ЗапСибво два раза в неделю давало мне пропуск для занятий гимнастикой в военном клубе с командирами. Вот в это время я и познакомился с двумя сестрами Курковыми: Ниночка работала машинисткой в Сибкрайлесзаге, ее сестра Аля — машинисткой в ЗапСибво (управление Западно-Сибирского военного округа). Это знакомство повлияло на мою жизнь, так как я женился на Але. Но это было позднее.

Несколько раз я выступал в саду «Альгамбра», где работал чемпионат Аренского. Аренский когда-то был предпринимателем и у него сохранились старые борцы Нагорный — чемпион Томска, Фейгинов — толстяк из Иркутска, была и молодежь. В том числе там гремел «человек с железными руками» Джон Виго.

Первый раз я вышел бороться под видом любителя, но потерпел неудачу. Опилки под ковром скользнули и молодой борец Люкин сломал у меня «мост». В те годы полагалось, чтобы арбитр сказал «на ушко» как надо бороться, чем кончить партию. Однако арбитр Журко не сказал мне ничего, а когда я у него спросил, то он ответил: «А поймаешь — и клади на лопатки…»

Я понял — надо «бурить», то есть бороться серьезно. Положение было глуповатое: более года не боролся, был, как говорится, не в форме и полез бурить. Но отказываться поздно, да и противник показался мне нестрашным. На первой минуте я поймал его на тур де-шанж, и хорошо бросил в партер, поджав его шею еще и рукой. Было жарко и мои руки скользнули. Он поймал меня на двойной нельсон. Я сделал пируэт и встал на «мост». И в этом момент почувствовал, что опилки ползут. Тут Люкин меня и тушировал. Правда, я коснулся ковра на какую-то долю секунды, но чего ж теперь оправдываться? Туширован!

После этого я еще вничью поборолся дважды под Красной маской, но денег мне не платили. Более того — отказались платить. Я апеллировал к своему первому антрепренеру Мишелю Осатурову, по рекомендации которого пошел сюда бороться. Он по адресу недобросовестных людей выпустил пару ругательств, угостил меня стаканом крепкого кавказского вина с шашлыком и на этом дело кончилось.

Чемпионат вскоре уехал из Новосибирска и я с ним связь порвал.

На этом и кончилась моя цирковая деятельность. Несколько лет я еще продолжал тренироваться с гирями, изредка выступал в деревенских клубах, но уже ради развлечения. В минуты веселья поражал знакомых своими мускулами и удивлял их некоторыми хитростями тяжелой атлетики. В среде обычных людей я всегда слыл за силача и это не раз создавало мне в жизни преимущество.

Алекс Миров (Олег Абрамов) http://selifan.pochta.ru/

Дядя Ваня

lebedev1.jpg Лебедев

17 декабря 1985 года тогда еще ленинградский цирк отмечал 100-летие русской тяжелой атлетики и классической борьбы. Отсчет пошел с августа 1885, когда под руководством врача Мариинского театра В.Ф. Краевского в Петербурге был образован первый в России общедоступный кружок любителей атлетики. Именно в этом кружке преимущественное внимание уделялось французской борьбе, или классической, как ее стали именовать в двадцатом веке. Начинание Краевского и его единомышленников — первый этап становления этого вида борьбы в России. Многие замечательные русские борцы и тяжелоатлеты были выходцами из кружка Краевского — и в их числе знаменитый на всю Россию арбитр цирковых чемпионатов Иван Владимирович Лебедев — дядя Ваня. Под этим псевдонимом-прозвищем Лебедева знала вся Россия.

lebedev2.jpg Лебедев

Бесподобный арбитр чемпионатов французской борьбы, издатель спортивных журналов, убежденный пропагандист тяжелой атлетики, даровитый литератор, драматический артист. Лебедев пользовался громаднейшей популярностью — фамилия его не сходила с афиш и газетных полос. Художники-карикатуристы любили рисовать шаржи на этого широкоплечего здоровяка, — даже такой популярный журнал, как дореволюционный «Огонек» печатал их на обложке.

lebedev3.jpg Лебедев
Ставшее привычным словосочетание — «Парад-алле! — впервые произнес дядя Ваня — инициатор этой формы представления.

В автобиографии, написанной для музея цирка, Иван Владимирович назвал двадцать восемь(!) профессий, которые он приобрел на протяжении своей бурной, полной превратностей жизни. Он был репетитором, гувернером, преподавателем физического развития, корректором, конферансье, лектором, фельетонистом, художественным чтецом…

Жизнь его изобиловала стремительными взлетами и сокрушительными падениями, сам он сравнивал ее с вращением на «чертовом колесе» — то вверх, то вниз… Еще будучи студентом Петербургского университета, он организовывал многолюдные атлетические праздники, массовые конкурсы, спортивные клубы и общества, был неистощим на выдумку, изобретал различного рода гимнастические снаряды, что подтверждают дошедшие до наших дней «Охранные свидетельства».

Неоднократно дядя Ваня собирал и возглавлял чемпионаты борьбы и труппы драматических театров. Вместе со своим другом, известным трагиком Мамонтом Дальским затевал постановку на цирковой арене шекспировских пьес, и в частности «Макбета», редактировал газеты, учреждал комитеты по сбору средств в помощь нуждающимся.

Искреннее сочувствие обездоленным, совестливость и демократичность взглядов побудили Ивана Владимировича издавать на свои средства «Новую маленькую газету», которая рассказывала о жизни заводского и мастерового люда — «детей труда и улицы», как было сказано в своеобразном ее девизе, печатавшемся в заголовке из номера в номер.

Перу Лебедева принадлежат книги «Тяжелая атлетика», «Сила и здоровье», «Борцы», «Французская борьба», «История профессиональной борьбы», и многие другие, всех не перечислишь.

«Звездным часом» Ивана Владимировича Лебедева стало создание Дворца Искусства и Спорта. По его собственному признанию, среди многих и многих начинаний, Дворец его любимое детище, дело, в котором он, может быть, наиболее полно сумел выразить себя. Алексей Максимович Горький, хорошо знавший Лебедева, в августе 1921 года дал ему рекомендацию, адресованную в Отдел народного образования: «Это — в высшей степени опытный, искусный и энергичный работник на почве культуры, он умеет владеть массой, чутко понимает ее желания и умеет облагородить их. Прекрасно заявил себя на юге России и был бы очень на месте здесь«.

Мировые чемпионаты французской борьбы, проходящие в цирках, пользовались бешенной популярностью. Простодушная публика требовала эффектных номеров, и она, конечно, не была готова воспринять тонкости классической или вольной борьбы, понятные сегодняшним болельщикам. Зато публика начала прошлого века охотно принимала правила игры, предлагавшиеся ей с циркового манежа. Соревнования борцов проводились чуть-чуть не всерьез. Это был зрелищный спектакль.. У каждого из борцов было свое амплуа — героя, комика, трагика, злодея… И на борцовском ковре каждый, естественно, должен был соответствовать определенной ему роли. И зрителей вполне устраивала эта милая несерьезность.

Режиссером и автором этих борцовских спектаклей был Иван Владимирович Лебедев. Дядя Ваня.

Старейший цирковой артист Яков Шехтман, выступавший в цирковых балаганах с весьма оригинальными номерами «Человек — огненный фонтан» и «Человек — аквариум« и хорошо знавший Лебедева, вспоминает: «Его называли »профессором французской борьбы», и в том цирке, где он руководил чемпионатом, всегда были аншлаги.» Во многом этому способствовали оригинальные «сценарные разработки», на которые Дядя Ваня был великий мастер. Задолго до приезда цирка в город, где намечались гастроли, Дядя Ваня посылал туда борца, в данном случае Ракитина (был такой известный борец). Там он устраивался на работу.

Помню, это было в Херсоне. Ракитин устроился грузчиком в порту. Работал хорошо и вскоре завоевал авторитет. Чтобы в городе о нем заговорили, придумывал различные трюки. Вот один из них.

По главной улице едет подвода, нагруженная до отказа. И вдруг — отскакивает колесо, подвода наклонилась — вот-вот рухнет… Откуда ни возьмись подбегает Ракитин, легко поднимает телегу и ставит колесо на место.

Вокруг собираются зеваки, и начинается… Один рассказывает, что он видел собственными глазами, как Ракитин ставил трамвай, который сошел с рельс… Одна небылица сменяет другую. Все что-то знали о Ракитине, и поэтому вскоре разнеслась молва, что в городе появился настоящий Геркулес.

И вот приезжает цирк…

На одном из представлений из зрительного зала выходит человек и громко заявляет: «Я хочу померяться силой с вашим лучшим борцом!» Публика сразу узнает Ракитина и кричит: «Давай, Ракитин, сейчас же давай!» Ракитин начинает раздеваться… И тут вмешивается Дядя Ваня:

— Простите, но для того, чтобы получить право бороться, надо быть борцом. А я вас не знаю. Но… если очень хотите померяться силой с нашим борцом, приходите завтра. Мы пригласим врача, он вас осмотрит, и если найдет, что вам можно бороться, то мы вас допустим к борьбе.

Назавтра в цирке аншлаг. Борьба началась но… Ракитина нет. Публика требует: «Давай Ракитина!» Выходит Дядя Ваня и спокойно объясняет публике: «Днем Ракитин был, его осматривал врач и допустил Ракитина к борьбе. Сегодня он должен бороться, но почему-то не явился.

Перед самым концом борьбы внезапно появляется Ракитин. Публика неиствует: «Давай, Никитин! Да-ва-й!»

Дядя Ваня сообщает, что сегодня не может допустить Ракитина к борьбе, так как уже окончили бороться три пары, как и положено. А завтра Ракитин выступит и будет бороться.

Публика нехотя покидает цирк. Назавтра снова аншлаг.

И вот в первой паре выходит Ракитин, в каком-то немыслимом одеянии — майка, брюки, заправленные в старые сапоги. Публика встречает его с восторгом. Ракитин начинает борьбу, делая вид, что не знает правил, хватает противника за ноги. Дядя Ваня прерывает борьбу и начинает давать Ракитину урок правил французской борьбы. Схватка продолжается. Ракитин снова нарушает правила. Его останавливают. Он злится, но так естественно и артистично, что публика тут же становится на его сторону.

Улучив момент, Ракитин хватает партнера, поднимает его над головой и очень красиво кладет на обе лопатки.

— Ну, как, теперь, правильно? — обращается Ракитин к Дяде Ване. И тот. Улыбаясь, кивает головой.

Вспомнил Яков Шехтман и еще об одном случае, произошедшем в Житомире:
— После представления я задержался в цирке — мне необходимо было привести в порядок свой реквизит. Работы оказалось больше чем достаточно, и я задержался далеко за полночь. Вдруг до моего слуха донеслись голоса. Я подошел к форгангу и заглянул через занавес в цирк.

На барьере сидел директор цирка, рядом — Вейланд Шульц и Дядя Ваня. С ними был еще один человек, — очевидно тоже борец. Тусклый керосиновый фонарь освещал их. Очевидно у них был очень важный разговор. Я находился далеко и не мог слушать о чем они говорили.

Но вот они достали рулетку и начали мерить барьер. Окончив обмер, к моему удивлению, они достали пилу и начали пилить барьер. Подпили одну сторону и примерно через метр начали пилить другую сторону…

На следующий день была назначена решительная схватка до результата между Шульцем и Красной Маской.

В те годы в чемпионатах французской борьбы участвовали борцы, выступавшие под разными масками — Маска Смерти, Маска Динамо, Черная, Красная и даже Золотая Маска… Это очень интересовало зрителей.

Шульц был одним из лучших борцов, и публика его очень любила. А Красная Маска побеждал всех борцов, так что встреча вызывала большой интерес. Зрители болели за Шульца, к тому же сообщили, что если он победит, то любопытство зрителей будет удовлетворено — борец снимет маску и откроет свое лицо, назовет свою фамилию. Я не стану описывать поединок, но скажу, что он был очень красив.

Но вот Шульц схватил Красную Маску на прием — задний мост. Маска попыталась освободиться. Шульц держал его очень крепко. Тогда Маска решает убежать с ковра и ухватилась за барьер двумя руками. Шульц изо всех сил потянул противника обратно в манеж и вдруг… вырывается кусок барьера. Шульц по инерции летит назад и падает на ковер на обе лопатки. Красная Маска лежит на нем, а сверху Маски огромный кусок барьера.

Дядя Ваня фиксирует победу Красной Маски. Естественно, Шульц возражает. В цирке начинается шум и гам. Зрители кричат, что это случайность, что считать победу Красной Маски нельзя. Дядя Ваня успокаивает зрителей и говорит, что если Красная Маска согласится, то можно назначить матч-реванш.

Красная Маска согласился. Публика в восторге…

Отличное знание специфики цирка, природное остроумие и богатейший опыт литературной работы позволяли Лебедеву успешно заниматься драматургией. Им написано огромное количество клоунад, интермедий, миниатюр, раешников, частушек, прологов, обогащенных многообразием художественных находок. Это был большой и плодотворный труд.

В прошлом цирковой артист, большой знаток и теоретик цирка, один из составителей «Цирковой энциклопедии» Рудольф Евгеньевич Славский рассказывал, что знакомясь с архивом Ивана Владимировича Лебедева, поражался с какой теплотой он относился к цирковым артистам, сохранив дружбу с некоторыми из них на всю жизнь. Особое пристрастие питал к эксцентрикам, клоунам, комикам, говорил о них — «Милые, веселые, жизнерадостные, как солнце, люди». Для многих — безвестных комедиантов и корифеев смеха — был знающим советчиком в создании репертуара. Позднее, в двадцатые — тридцатые годы, когда Иван Владимирович возглавлял художественную часть цирков Украины, Белорусссии, Урала, когда вся творческая жизнь арены была под его началом, разносторонняя помощь артистам стала для него делом повседневным. Наш земляк, народный артист РСФСР клоун Борис Вяткин на страницах своей книги «Жизнь клоуна» рассказывал, как он, клоун-новичок, под щедрой опекой Дяди Вани делал свои первые шаги на манеже.

Существуют письменные воспоминания о Лебедеве и еще больше — устных. Вокруг фигуры Дяди Вани наслоилась уйма легенд и полулегенд и просто анекдотических росказней.

Иван Владимирович Лебедев, более известный как Дядя Ваня, прожил достаточно долгую (прожил семьдесят один год и умер 28 июля 1950 года) многотрудную, красивую творческую жизнь, полную благородства и сострадания к ближнему. Память о человеке, рожденном в позапрошлом веке, испытана двадцатым веком, не сотрется и в нынешнем двадцать первом. Память о Дяде Ване вечна, как вечны борьба и борцы!

Евгений Мельников http://www.selifan.pochta.ru/
Люди не меняются, они лишь на время играют нужную роль ради своих интересов.




Количество пользователей, читающих эту тему: 0

0 пользователей, 0 гостей, 0 анонимных

  Яндекс цитирования     Rambler's Top100