В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ    
 







                  администрация сайта
                       +7(964) 645-70-54

                       info@ruscircus.ru

Из  сказки, купленной у Офени. Аким Никитин - актер и режиссер

Судя по многочисленным свидетельствам современников, можно смело утверждать, что незаурядном артистом в профессиональном измерении был средний брат Никитиных — Аким. И главным образом как исполнитель ролей в пантомимах и клоун.

Поистине удивительной предстает его актерская смелость, даже дерзость, отрешиться от привычной маски рыжего с нелепо размалеванным лицом, с коверканьем языка в подражание клоунам-иноземцам, и вынести на манеж невиданный для цирка образ Иванушки-дурачка. Даже Петр Никитин, выступая в качестве клоуна, следовал трафарету, за что и был деликатно попрекаем умным журналистом: оМы советовали бы Петру Никитину в своих разговорах держаться выговора на своем родном языке». Образ же, созданный Акимом, вызывал горячее одобрение в многочисленных рецензиях: «...Особенно смешил публику сам бенефициант, который очень типично и мастерски изображал «дурачка». Аким Никитин, вероятно, первым из клоунов русского цирка отказался от повсеместно принятой строки о афише: «Рыжий обер-комик» и вместо того писал: «Иван-дурак».

Любопытные подробности зарождения замысла нового образа сообщил сын А. А. Никитина Николай Акимович. Как-то Юлия Михайловна, страстный книгочей, принесла с базара от офени ершовский «Конек-Горбунок». Сказка произвела на семью Никитиных огромное впечатление. Аким Александрович с жадным интересом разглядывал иллюстрации. Характер находчивого, смекалистого меньшого сына, никогда не унывающего Ивана, увлек Акима Никитина. И мысль потекла в этом русле. Решенная образными средствами циркового искусства, роль Ивана как нельзя более совпала с творческой индивидуальностью Акима Никитина. И, что особенно важно, пришлась в самую пору молодому русскому цирку, его главному направлению и стилю.

Выстраивая образ «дурачка», Никитин черпал из своего актерского опыта и умело использовал накопления прошлых лет. Особенно пригодились навыки импровизации на местные темы, в которой поднаторел еще на раусе. Никитин наделил своего героя чертами народного характера, вобравшего в себя детскую непосредственность и наивность, простодушие и веселую дурашливость. На манеже Иван был по-сказочному находчив и мудр, озорство уживалось в нем с робостью, простодушие с лукавством, а веселость с грустью. Он был всякий, как сам народ...

Он появлялся на манеже в драном, побуревшем кафтанишке с живописными заплатами, в лаптях, в островерхой шапке, смахивающей и на крестьянскую и на шутовской колпак, и неизменно с балалайкой в руках. Поглядывал на публику голубыми щурыми глазами с лукавой хитринкой, а разговаривая, слова произносил чуть в нос, как и в жизни. Не скупился на прибаутки, которых знал несчетно. А то, знаете, выкинет вдруг коленце под разудалый перебор балалайки, верно служившей ему еще на подмостках балагана, или отмочит забористую частушку! Да уж, что и говорить, было у Никитина-клоуна свое лицо, свой индивидуальный почерк, одна из особенностей которого — рассказывать смешные истории, якобы случившиеся с ним намедни...

Артист смелого воображения, интуитивно развитого художественного вкуса, Аким Никитин в творчестве, как и в делах, был последователен. Его клоунады строились, подобно образу, тоже оригинально. Конечно, он мог применить к месту и традиционную, бог весть когда и кем придуманную клоунскую шутку, вроде галопирования «на кукольной лошадке на собственных ногах», которой «немало насмешил публику», но преимущественно стремился к оригинальным интермедиям и сценкам. Вот, к примеру, как изобретательно соединил он гимнастику и слово в номере на трапеции, рекламируемом «Огненная мельница» (потому что в финале он быстро вращался с прикрепленными к ногам петардалли, разбрызгивающими снопы золотых искр). Право же, этой выдумкой, этой своеобразной формой подачи клоунады, не побрезговал бы, сдается, и артист сегодняшнего цирка.

Вот слушайте: шпрехшталмейстер, лицо объявляющее программу (в закулисном обиходе его звали просто «шпрех»), напоминал Ивану, что подошло время исполнять указанную в афише «Огненную мельницу».

—    Все уже готово, можно начинать.

—    Ночевать? А я не хочу ночевать. Еще рано...

Дураку, как малому ребенку, втолковывали: пусть он положит вот сюда свою балалайку и лезет наверх. Иван вскидывал голову и неторопливо оглядывал веревочную лестницу, ведущую под купол к трапеции. Лезть туда ему, понятное дело, вовсе не охота... Он скреб в затылке и придумывал увертку за уверткой. Выведенный из себя строгий блюститель цирковых порядков громовым голосом требовал от Ивана, чтобы тот наконец-то поднимался наверх, грозя в противном случае дать команду своим молодцам-униформистам отправить обманщика в участок. Тут уж ничего не остается, надо лезть, хочешь не хочешь — карабкайся...

И вдруг на третьей ли ступеньке лестницы или на четвертой Ивану вспоминался удивительный случай, какой с ним произошел нынче утром... Рассказывался анекдот столь увлеченно и забавно, что шпрехшталмейстер, к которому, собственно, и обращался дурак, слушал, что называется, развесив уши. Потом комично спохватывался и строжайше заставлял хитреца подниматься дальше... Еще несколько ступенек и опять Ивану приходило на память новое происшествие, еще более занятное:

—    Да-а-а, совсем забыл. А вчерась-то иду с заутрени по Садовой, а из подворотни выскочил — кто бы вы думали?..—
с оживлением начинал он очередную байку.

Вот так, балагуря и препираясь с неумолимым шпрехом, смешно срываясь со ступенек и чудом повисая на руке, дрожа от страха, Иван-дурак в конце концов добирался до своей трапеции, усаживался на перекладине, как на качелях, и, блаженно улыбаясь, болтал ногами...

—    Эй, музыканты, — шумел он из-под купола, — уснули что ли... — И тонким дурашливым голоском обращался к дирижеру: — Господин Капельдудкин, а нуте-ка нашу — «Саратовские страдания».

Шпрехшталмейстер, сердито крутя ус, требовал строгим голосом:

—    Иван! Начинай! Я приказываю!
—    Слыхали, прика-а-азывает. Вы, что же, в этой лавочке приказчиком будете?
—    Вот я тебя, болван!
—   А что это вы на меня кричите... Я ведь теперь не кто-нибудь, я теперь вы-со-о-ко-по-ставленная персона...

И нужны были новые строгие угрозы, чтобы в промежутке между потешным диалогом, который, в сущности-то говоря, и был главным во всей этой затее, проделать на трапеции трюк за трюком, все. что полагалось, вплоть до «Огненной мельницы».

Нет, как хотите, а до Акима Никитина о подобного рода приемах что-то не было слышно, мне во всяком случае. По сегодняшним меркам его бы, полагаю, назвали клоуном-новатором.

Как знать, хватило бы одного лишь организаторского дара Акима, чтобы взлететь столь высоко, не прояви себя Никитины такими способными артистами. Аким же еще — самобытным режиссером, богато наделенным фантазией и неисчерпаемой выдумкой.
В блокнотах Акима Никитина чуть ли не на каждой странице видишь среди служебно-деловых записей и колонок цифр заметки о костюмах, о деталях новых постановок, наброски номеров и трюков. Почти каждая заметка сопровождалась схематичным рисунком. Наклонность эта, проявившаяся очень рано, сослужила Никитиным неоценимую услугу и в балагане, когда приходилось ставить множество пантомим, и позднее в цирке. Однако эта сторона его богато одаренной натуры почему-то упускается из виду.

Сам строй его мышления был режиссерски нацеленным. Он привык жить
держа глаза и уши настороженными, привык мгновенно откликаться на каждую новинку. Вот, скажем, прокатилась сенсация: над городами Германии плыл о воздухе со скоростью 25 километров в час двухмоторный дирижабль «Цеппелин», «чудо нового XX века». Дирижабль сделался злобой дня, это слово было у всех на устах.

Как сработал механизм воображения, как пришло на ум Акиму Никитину пустить в полет по цирку маленький цеппелин, с определенностью не скажешь. Именно в это время а Тифлисском цирке Никитиных выступал клоун-дрессировщик Мельников. Директор пригласил артиста к себе в кабинет и поделился замыслом.

—    Позвольте, Аким Александрович, а при чем же здесь я?
—    А при том, дорогой Иван Иванович, что на должность воздухоплавателя мы зачислим одну из ваших собачек. А можно и обезьянку. Представляете, что будет твориться в цирке.
—    А как же, с позволения спросить, этот дирижаблик полетит? — недоумевал Мельников.

Никитин терпеливо втолковывал, что все продумано, бутафор сделает реквизит, а его, Мельникова, дело подготовить животное. Через все «а зачем», «а некой оно бес», через «ничего не получится» дальнозоркий директор настоял на своем. И снова крупные буквы афиш приманчиво возвестили: «Невиданно! Небывало? Полеты на цеппелине по цирку!» Чутье и на этот раз не обмануло Никитина. Серебристый кораблик, движущийся по цирку на тонкой проволоке, долгие годы был «гвоздем» в репертуаре Мельникова; кстати, рекомендоваться в афишах «донским казаком» тоже посоветовал ему Никитин.

У Акима Никитина было обыкновение внимательно просматривать программу от начала до конца, и никогда это ему не наскучивало. Чаще всего ом стоял в главном проходе, привалясь плечом к стене; от его цепкого глаза не ускользала ни одна мелочь. Редко кто из тех артистов, кого он приглашал в свой цирк, не воспользовался его режиссерским советом. Порой это касалось даже полной перестройки номера, как, например, было с опытными акробатами, выросшими в цирке, Сосиными, которым он, по воспоминанию участника труппы, «порекомендовал изменить форму номера, осовременить его... подавать в виде сценки в ресторане с комическими и акробатическими трюками». О том же — о неоднократных советах Никитина по репертуару и тонкостям актерской техники — говорит в своих неопубликованных записках и знаменитый Виталий Лазаренко, высоко ставивший эти рекомендации.

Известный комик-дрессировщик Цхомелидзе рассказывал мне в шутливом тоне, как Никитин превратил его в «муху». Прежде Алексей Георгиевич выступал со старинным номером «клишник», основанном на гибкости тела, всевозможных «складках» и пролеэании сквозь кольца. Как-то Аким Александрович поманил его пальцем и предложил пролезать не в обруч от венского стула, а в замочную скважину.

—    Ив афише будем писать: «Человек-муха»... Ну, что ж, муха так муха. Уж он-то, Никитин, знает чего хочет»... Заказал Аким Александрович столяру большой бутафорский замок, который выносили в манеж на небольшом постаменте.
И с той поры заурядный номер стал чуть ли не аттракционом, кассовой приманкой: «Алекс — «Человек-муха» пролезает в замочную скважину». И народ валом...

В личности Акима Никитина теснейшим образом переплелись хваткий предприниматель и опытный режиссер, влияющие один на другого. Когда в конце прошлого века цирковая публика стала проявлять горячий интерес к состязаниям борцов и матчам французской борьбы, Никитины не преминули урвать жирный кусок и с этого стола...

В негласном закулисном борцовском совете, где вырабатывалась тактика каждого поединка и его конечный результат, последнее слово оставалось за Никитиным, авторитет его был непререкаем. Видевший-перевидевший балаганщик знал, кого из борцов, «прибывших и записавшихся в чемпионат» (обычная фраза, которую арбитр произносит во время парада), следует тянуть в премьеры, а кого • «яшки», то есть на положение постоянно побеждаемого борца. Никитин, как мало кто другой, умел разжечь ажиотаж публики и наращивать ео интерес. Тот поединок он драматизирует, другой строит, будто комическую киноленту, придумывал десятки хитроумных приемов, «случайных» поражений и строго мотивированных поводов для реваншей «бессрочных, до полной победы».

Знаток психологии цирковой публики, Никитин умело играл на чувстве местного патриотизма. В каждом городе, где стоял принадлежащий ему цирк, он отыскивал богатыря здешней округи. Всяческими ухищрениями и заманчивыми посулами его уговаривали выйти на манеж. И цирк долгие дни ломился от публики. Так, в Ростове нашли крючника Фаддея Михайлова, среди воронежской базарной толпы — крестьянина-великана Проню, в Нижнем Новгороде — Аббасова. В Саратове — «русского Самсона» Кашина, грузчика с мельницы купца Шмидта.

Режиссерским оком приметил Никитин в неудачливом акробате-силаче Ступине будущего корифея атлетики. И, что называется, создал этого рослого, великолепно сложенного красавца: заказал для него русскую рубаху алого шелка, плисовые штаны и сапоги, сверкающие лаком, помог ему составить номер, а кричащая реклама довершила успех. И вот уже гремит имя богатыря Ступина, похваляющегося своей силушкой, играючи жонглирующего двухпудовиками. А за несколько лет до того Никитин зорко углядел в безвестном черноморском грузчике «чемпиона чемпионов»: Иван Поддубный получил в цирке Никитиных первые уроки поведения на арене и в жизни, каждый его шаг и жест был срежиссирован Акимом Никитиным. Впрочем, об этом написано достаточно много. Менео известно, что примерно такую же школу прошел здесь и другой колосс атлетики — Иван Заикин, тоже открытый Никитиным и смоделированный им, как сказали бы сегодня. Аким Александрович любил борцов, наделенных актерской жилкой, тех, кого завсегдатай цирковых чемпионатов Александр Блок величал истинными художниками. Таких Никитин контрактовал на длительные сроки, постоянно помогал советами и всячески опекал.

Бодрствование его организаторской и режиссерской мысли продолжалось, как увидим дальше, всю жизнь, до самого последнего вздоха.

оставить комментарий

 

 


© Ruscircus.ru, 2004-2013. При перепечатки текстов и фотографий, либо цитировании материалов гиперссылка на сайт www.ruscircus.ru обязательна.      Яндекс цитирования Rambler's Top100

ремонт гидрораспределителя р 80