ПЕРЕЧИТЫВАЯ «КАШТАНКУ»

Кто не знает чеховской Каштанки! Смешная и грустная, наивная и трогательная история рыжей собаки — помеси таксы с дворняжкой — бережно хранится в том уголке па­мяти, где у каждого чело­века собраны самые доро­гие воспоминания детства.

Существует предположение,  что в основу рассказа легло подлинное происшествие, сообщен­ное А. П. Чехову В. Л. Ду­ровым. Так это или не так — неизвестно, да и не важно.

Событие встает со страниц чеховского томика во всей его жизненной достоверности, и участники его — наши добрые старые знакомые. Как всегда у Чехова, большая и очень человечная авторская мысль выступает в неразрывной художественной целостности с драгоценными подробностями живой действительности, которые делают произведение действительно живым.

Офицер-артиллерист И. Щеглов, которому А. П. Че­хов дал один из своих «военных» рассказов, был букваль­но «поражен»... «Просто не верилось, — говорил он, — что все это написал только соскочивший с университет­ской скамьи студентик, а не заправский военный, прослу­живший по крайней мере  несколько лет в артиллерии!»

А. П. Чехов знал и любил цирк, был знаком, по сви­детельству современников, с цирковыми артистами, це­нил и уважал их подвижнический труд. И хотя содержа­ние «Каштанки» далеко выходит за рамки «рассказа о цирке», цирк в рассказе занимает особое место. Скупы­ми штрихами дал гениальный мастер его законченный рисунок, и картина эта имеет самостоятельное художе­ственное значение.

Вот оно, кажущееся по тем временам очень большим, странное здание, похожее «на опрокинутый супник». «Длинный подъезд этого дома с тремя стеклянными две­рями был освещен дюжиной ярких фонарей. Двери со звоном отворялись и, как рты, глотали людей, которые сновали у подъезда»...

И словно нас тоже проглотили двери, и мы вошли внутрь, где играет музыка и временами слышится «гром­кий густой рев». Ударил по глазам яркий свет, и открылся удивительный мир, где от пола до потолка видны одни только лица, лица, лица, и больше ничего».

А там, под самым потолком, на галерке, тесно сидят среди таких же простых людей столяр Лука Александрыч со своим Федюшкой. И пахнет на галерее клеем и стружками, углем и кузнечным железом, кожами — мас­теровым запахом пахнет.

Любимое народом цирковое зрелище идет на посы­панной песком и опилками арене, и веселье это кажется нам сегодня грустным оттого, что легкое по своей при­роде искусство нагружено тяжелыми веригами старого цирка.

Добрый человек и хороший клоун «веселит» простых и хороших людей рассказом о том, что у него «издохла бабушка» и оставила наследство. А вдруг миллион?! «Гла­за его, как всегда глядели серьезно и ласково, но лицо, в особенности рот и зубы, были изуродованы широкой неподвижной улыбкой. Сам он хохотал, прыгал, подергивал плечами и делал вид, что ему очень весело в при­сутствии тысячей лиц».

Грустно становится оттого, что артисту «с серьезным и ласковым взглядом» приходится «делать вид», будто ему очень весело рассказывать глупую историю об «из­дохшей бабушке» и миллионе. И, наверное, Федюшка и другие Федюшки ждут от него чего-то другого, и нико­му это не нужно, а просто так принято.

Принято ведь, что в цирке обязательно должны вы­ступать «мисс Арабелла» и «т-г Жорж», а т-г Жорж перед выходом на арену истово крестится, совсем как русский мастеровой, начиная нелегкое дело. А дело действительно нелегкое.

Каждый день три-четыре часа клоун-дрессировщик «т-г Жорж» занимался ученьем зверей, да так, что «ста­новился красным и никак не мог стереть со лба пот». А вечерами—волнение перед выступлением: «Осрамим­ся! Провалимся!» Плохо освещенные кулисы, маленькая комната с серыми дощатыми стенами — уборная, и не­лепые шутки на ярко освещенной арене.

С большой любовью рисует А. П. Чехов портрет цир­кового артиста.

Вот впервые встречаем мы его «коротенького и тол­стенького человечка с бритым пухлым лицом, в цилиндре и в шубе нараспашку». Вот мы видим его дома, где в одной из комнат с грязными обоями живут его партне­ры — кот Федор Тимофеевич и гусь Иван Иванович. И в том уважительном обращении к животным, которое проходит через весь рассказ,— нет ни капли иронии. Это дуровская традиция русской школы дрессировки. Долго и настойчиво «объясняет» клоун своим партнерам их задачу во время «учения». Неутомимо возится с живот­ными, и только пот на лбу выдает истинную цену его неутомимости.

А как трогательно-беспомощен он в ту беспокойную ночь, когда в комнату с грязными обоями вошла смерть и утащила гуся Ивана Ивановича. «Иван Иванович! Что же это такое? Умираешь ты, что ли? Ах, я теперь вспомнил, вспомнил! — вскрикнул он и схватил себя за голову.— Я знаю, отчего это! Это оттого, что сегодня на тебя на­ступила лошадь! Боже мой, боже мой!»

Вот он, весь тут, не на арене перед тысячей лиц, а ночью, дома, наедине со своими зверями и несчастьем — смешной и наивный, удивительно душевный, прекрасный человек. И никогда не забыть его серьезного и ласкового взгляда на лице, скрытом нелепой маской из румян и белил.

Перечитайте «Каштанку», и вы совершите увлекатель­ное путешествие в прошлое русского цирка. Скупые че­ховские строки дадут вам не меньше представления об этом прошлом, чем иные пространные воспоминания.

Может показаться нелепым и даже кощунственным одну из жемчужинок чеховской прозы «рекомендовать» в качестве «пособия по истерии цирка». Но никто это и не намеревается делать.

Подлинное искусство богато, как сама жизнь. И для людей, любящих цирк, любящих его историю, в «Каштанке», кроме всего прочего, есть нарисован­ная рукой гениального мастера картина прошлого русского цирка, его воздух, его свет. Словом,   перечитайте    «Каштанку»!

 Арк. Кеслер

 Журнал "Советский цирк" январь.1960 г.