В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ    
 







                  администрация сайта
                       +7(964) 645-70-54

                       info@ruscircus.ru

Непростая роль простака

Они и впрямь оригиналы — эти цирковые шутники, веселые неумеки. Или иначе: удачливые неудачники, беспомощные мастера на все руки и еще с десяток парадоксальных определений, именуемых красивым иностранным словом «катахреза» — совмещение несовместимых понятий. А почему, собственно, несовместимых? Они — оригиналы — прекрасно совмещают их.

И в самом деле, представьте себе канатоходца, который и ходить-то по канату толком не умеет. Пытается исполнить весь набор трюков из арсенала настоящего канатоходца — и делает. Делает — кто спорит! — но как? Чуть не падая... Стыдно, стыдно.

Или представьте акробатов с першем, которые, вероятно, перш этот самый впервые о жизни взяли в руки именно сейчас — перед вами, и — о, наглость! — работают с ним, но как? Чуть не роняя его... Ох, как стыдно.

Или вот один тут в бадминтон играть взялся. Да он же ракетки в глаза не видел! Да он же волана от тюбетейки не отличит! А ведь играет! Но как? Чуть не ломая себе руки, ноги, шею и прочие важные детали организма... Безусловно стыдно.

Ах, это зыбкое, неверное «чуть»! Именно оно превращает, казалось бы, неумелого дилетанта в истинного профессионала, придавая любому цирковому номеру (какая разница: старому, вечному или вновь придуманному...) оттенок обыденности, обыкновенности.

Но позвольте, скажете вы, ведь обыденность и обыкновенность губит цирк, который — сказка, воздушный замок, ЗАМЕТКИ ПРИСТРАСТНОГО ЗРИТЕЛЯ волшебный и загадочный. Так это, так, и спорить не стану.

Более того, мы сами подчас придумываем себе эту сказку, эту волшебную легкость циркового номера, не замечая, не желая замечать гримаски напряженного страха на лице гимнастки, готовящейся пролететь над блюдом манежа с трапеции в далекие руки ловитора. Не замечаем капель пота на лице акробата, держащего на себе пирамиду из семи человек, или намертво застывшего лица жонглера-эквилибриста, балансирующего немыслимой башней из десятка чашек, блюдец и чайника.

Лица, лица, лица... Они красивы для нас красотой чуда, которого мы с вами никогда, ни при каких условиях повторить не сумеем. Да. красивы! И красота эта не подвластна ни страху, ни напряжению, ни боли для нас, зрителей. Мы видим только ее, восхищаемся только ею — красотой таланта.

И вдруг на манеже — чудак-неумека, такой же, как все мы; может быть, даже один из нас — из третьего ряда или с галерки, смешной и обыкновенный, который пытается делать осе то, что и мы хотели бы сделать. Но мы только хотели бы, а он не побоялся, вылез на арену, схватился за перш или вскарабкался на проволоку. И мы ждем с нетерпением: получится ли у него? А у него асе получается, прекрасно получается, и мы рады, потому что он — наш. И если нам было бы страшно, то и ему страшно. А когда трудно ему. то и любому из нас было бы нелегко.

И он не скрывает, что ему страшно, трудно или больно. Зачем? Он обыкновенен. Не Геракл, швыряющий пудовые гири, как мячики для пинг-понга. Не Ариэль, летающий под куполом назло законам гравитации. Они боги. Он человек. Но как опасна его обыкновенность!..

Каждый цирковой мастер жанра должен быть еще и актером — это аксиома. И вправду странно было бы смотреть на жонглера, например, который, выйдя на манеж работать, откидал бы по будильнику положенное число булав и колец, отметился в табеле и ушел бы восвояси до следующей своей «смены». Все знатоки цирка в один голос признают, что любой цирковой артист должен донести до зрителя свой образ — тот, какой он придумал.

Но если каждый цирковой мастер — актер, то исполнитель оригинальных эксцентрических номеров — актер вдвойне. А может и втройне, не знаю, не подсчитывал. И как на сцене театра, так и на арене цирка для актера главное — не переиграть.

Как правило, амплуа эксцентриков — простак. Хитрый простак. Веселый простак. Простак-неудачник. Простак-задира. Определения к слову «Простак» можно подобрать самые разные, но суть от этого не изменится: простак останется простаком. Театральный простак — амплуа древнее. Добродушные простаки, вероятно, тряслись еще в колеснице Мельпомены, месили грязь средневековых дорог Франции и Италии, да и сейчас живут на сценических подмостках, ничуть не собираясь почить в бозе. Амплуа это всегда имело твердые рамки роли, выйти из которых было непозволительно, и только талант актера мог раздвинуть их, потому что таланту всегда тесно в придуманных для него рамках.

Простак в цирке — этакий наивный смельчак, возомнивший о себе невесть что. Например, такое: пройду по свободной проволоке и никто меня не остановит. И простак Олега Попова храбро лезет на эту проволоку, шатается бедняга, чуть не падает, опирается о воздух, держится тросточкой за саму проволоку, а потом — ничего, привыкает, даже чувствует себя на ней вольготно и непринужденно, тем самым доказав, что при желании у каждого может получиться все, что он захочет. Дескать, но боги горшки обжигают. Или применительно к цирку: не боги служат здесь на штатных должностях канатоходцев. А если и боги, то чем мы, смертные, хуже их? Ничем, и — точка.

Но точка ли? Мы условились, что эксцентрики — простаки. Но не простофили же! Это, право, не одно и то же. И если простак Олега Попова — только простак (талант может раздвигать рамки роли — помните? — но не имеет права совсем выходить из нее), то простак Валерия Аверьянова, например, в иные моменты превращается не только в простофилю — в дурачка, скажем мягко.

Номер Аверьяновых, пожалуй, единственный в советском цирке. А может быть, и в мировом — не берусь утверждать. Хорош ли он? Бесспорно. Оригинален ли он? Несомненно. Смешон ли? Обхохочешься! Действительно, до чего же смешон простак-задавака, решивший сыграть партию в бадминтон с милой девочкой, с наивной девочкой, умеющей, впрочем, играть в эту хитрую игру. А он, этот задавака, даже правил игры не знает, ракетку впервые видит, но ведь играет! И получается у него, и трудные удары отбивает, и головой себе помогает, и коленкой, и грудью — когда ракеткой не успевает. А как он падает, этот Аверьянов, ах, как падает! Он делает это так естественно, так чисто, что не только ему — зрителям больно. И зрители вовсю болеют за него, ахают, охают, и даже не замечают, что падения эти отрепетированы до мелочей и что если бы Аверьянов хоть раз упал «всерьез», то легкой травмой дело бь: не обошлось.

Короче, он — мастер. Он — актер. Но увлечение ролою простака приводит героя к потере чувства меры. Вот простак-герой ловит воланчик а цветные трусы, а потом с наигранным ужасом во1Тряхивает его через штанину, всем своим видом показывая, как ему стыдно. А уж если герою стыдно, то актеру должно быть вдвойне.

Попытки «осмешнить» роль приемами клоунады столетней давности бессмыслены хотя бы потому, что сама клоунада давно отказалась от них. И не нужен Аверьянову этот натужный, «лишний» смех, потому, что его герой и так весел, и так ясен, и так смешон. А об умелости и профессиональности самого артиста и говорить не приходится.

Но если образ Авсрьяновского героя ясен, как ясен и сюжет комической сценки, разыгрываемой им с партнершей, то в иной эксцентриаде герои-простаки отлично помнят, что они герои (читай: сильные, ловкие, умелые), но забывают, что они еще и простаки.

Акробаты Александр и Святослав Николаева! долго не могут поделить одну куртку. Их, видите ли. двое, а куртка одна. Очень красивая куртка: двухсторонняя, модная, с бахромой. Очень красиво «делят» ее братья: здесь и партерная акробатика, и работа на вертикальном канате, и, главное, очень комичные вольты со злополучной курткой, которую каждый из них желает непременно надеть сам.

Сюжетец нехитрый, но смешной, и исполняется номер до поры в хорошем темпе, с хорошей акробатикой и даже с хорошей актерской игрой. Но где-то во второй половине номера (вот почему я сказал «до поры») столь вожделенная куртка летит в сторону, она забыта, братьям не до мсо: братья заняты опять-гаки неплохой акробатикой, однако никакого отношения к предыдущему сюжету не имеющей. Они уже не простаки. Они уже просто акробаты. А значит, эксцентриада потеряна.

Два номера. Два разных по характеру и смыслу номера. Два отношения к делу. Пользуясь стрелковой терминологией: перелег и недолет. Значит не так-то просто быть простаком (да простится мне этот невольный каламбур!). Значит, все-таки надо быть актером до конца, ни на миг не забывая о том, кого ты взялся играть.

Гак что же это такое — цирковой актер? Заметьте, я не сказал «артист», я сказал «актер». Человек, играющий роль. Лицедей, если хотите. И пусть никто не обижается на это старинное и совсем не обидное определение. Я не хочу сейчас говорить об актерском мастерстве в цирке вообще. Мы обсуждаем определенный жанр, более того, определенный образ — образ циркового простака, и здесь о первую очередь надо помнить о точности образа. О филигранной отработке деталей его, штрихов характера: будь то простак-неумека или простак-хитрец. Ты уже не только акробат, жонглер, канатоходец или музыкант. Ты—актер. Ты—в образе.
И не дай бог выйти из него. Зритель не простит тебе — не акробату или жонглеру, а именно актеру! — плохо сыгранной роли. Да и если простит зритель, то простишь ли себе ты сам? Если ты, конечно, артист (заметьте, я сейчас сказал не актер, а артист.

А почему, спросят меня, я так упорно разделяю эти два в общем-то соседних понятия? Да не я их разделяю — Даль их разделяет. А если уж быть совсем точным: их разделил русский язык. Актер — профессия. Артист — призвание. Артист — понятие настолько широкое, что может быть отнесено к любой профессии: от повара или сапожника до, как е нашем случае, циркового эксцентрика. Актер обязан быть артистом (читай: мастером своего дела — это по Далю). Артист может не быть актером. Это относится к тому же повару, сапожнику и тысяче других «неактерских» профессий. Цирковой артист, а особенно эксцентрик, прежде всего актор.

Два эксцентрика, два отличных актере Н. Карсеев и Е. Мареев, работающие с першем, ни на секунду не выходят из образов. Два хитрых паренька в пестрых косоворотках, в обмотках и лаптях играют со здоровенной березовой слегой, играют весело и раскованно, и каждый трюк номера подчинен не их акробатическим способностям (а они есть, есть, и спорить не стоит!), а именно образам, ролям, сыгранным тонко и точно.

Две задиристые непоседливые девчонки и их вальяжный приятель, снисходительно подчиняющийся шаловливым капризам подруг, крутятся в ренских колесах то порознь, то вдвоем, а то и втроем, веселятся так, как веселились бы школьники, сбежавшие со скучного урока. Неистовый темперамент руководительницы номера Лидии Давидович заразил партнеров, и ни один из них не сбавил темпа, не сорвался с истинной ноты, другими словами — не вышел из роли. А ведь трудно ли кататься в ренском колесе? Помилуйте, их не только используют в армейских спортивных соревнованиях, но даже в популярной в свое время телепередаче «А ну-ка, парни!» в этих колесах успешно путешествовали по студии совсем уж неподготовленные ребята. Так что же, номер от этого стал хуже? Ни в коем случае! Пожалуй, он только выиграл в зрительском восприятии, но выиграл только за счет актерского таланта исполнителей, опять-таки точно следующих заданной роли.

Заданная роль... Мы уже убедились, что не так-то легко сыграть ее безошибочно, что только талант актера и мастерство артиста дают тот великолепный симбиоз, который и называется настоящей эксцентриадой. Но кто задает ее — эту роль? Кто следит за тем, чтобы именно она полностью подходила цирковой стороне номера? Исполнитель? Конечно. Режиссер, наставник? И это верно. Они хитрые люди — режиссеры и артисты, они давно поняли, что чисто актерская, почти театральная роль поможет номеру выиграть у таких же, но только цирковых номеров (как выигрывает номер Лидии Давидович, скажем, у такого же — да но такого — номера Валентины Балакиной). И сегодня маски простаков одевают все, кому не лень: авось получится. Емкое слово авось! Оно позволяет делать все, что заблагорассудится, и ничуть не заботиться о будущей удаче. А ведь в цирковых жанрах (и в эксцентриаде) удача тоже должна быть задана, запрограммирована — иначе и работать не стоит. Много ли дали пресловутые роли простаков исполнителям номера «Ромашка» — прыгунам на батуте Беляевым? Они там все как один простаки. Проще не бывает Они усиленно делают простодушные лица и не менее простодушные жесты. Они так преувеличенно просты, что с первого раза не очень-то понимаешь: а причем здесь ромашка? А она и ни при чем. Она сама по себе, о акробатика сама по себе. Отличная акробатика — сильная и профессиональная. Но сколько же она теряет из-за неверно выбранного рисунка роли, из-за неясного сюжета, из-за того, что сами артисты толком не знают, кого им играть.

Эксцентриада нужна лишь там, где она нужна. Из цирковых жанров только она и клоунада наиболее близки к театральному искусству, а театральная роль не выносит ни насилия, ни равнодушия, ни излишнего энтузиазма. Известный советский искусствовед профессор Ю. Дмитриев приводит в одной из своих книг слова старейшего циркового артиста А. Александрова-Сержа: «Еще четверть века назад такие слова, как «образ», «композиция», большинством были бы просто не поняты, а теперь они вошли в наш обиход». Трудно не согласиться с этим, но как же легко бездумно поверить в это, броситься очертя голову в создания «образов» и «композиций», забыв и о возможностях своего номера, до и о своих собственных возможностях...


СЕРГЕЙ АБРАМОВ

оставить комментарий

 

 


© Ruscircus.ru, 2004-2013. При перепечатки текстов и фотографий, либо цитировании материалов гиперссылка на сайт www.ruscircus.ru обязательна.      Яндекс цитирования Rambler's Top100