В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ    
 







                  администрация сайта
                       +7(964) 645-70-54

                       info@ruscircus.ru

Обезьяны-шимпанзе

РАССКАЗ

Я сидел на ящике. Напротив стояли две клетки с толстыми прутьями, запертые на висячие амбарные замки. В них резвились две рослые и клыкастые обезьяны-шимпанзе.

Широкоплечая, палевой масти умница Лялька с любопытством разглядывала меня, будто диковинку, своими задушевными и ясными глазами.

До этой встречи я Ляльку никогда не видел, а вот чуть узкогрудую и сутулую Мутти знал. Она изменилась мало. То же свирепое выражение лица, те же дикие глаза, спрятанные очень глубоко под массивными надбровными дугами. Пожалуй, чуть больше поседела се клочковатая черная борода.

Да, я отлично знал Мутти, именно поэтому и не верил своим глазам. Обезьяна, которую за отвратительный, наимерзейший характер никто, начиная с директора цирка, кончая конюхом, не называл иначе, как Ведьмой, сейчас, в просторной и теплой комнате на конюшне играла в ладушки с моим другом Степаном Исаакяном. Чудеса в решете!

Злюка Мутти была одета, как и Лялька, в синие штанишки и розовую кофточку.

Одеть Мутти? Она же никогда никому не давала до себя дотронуться! Да что дотронуться! Ни один артист цирка не рисковал даже близко подойти к ее клетке. Настоящая ведьма!

До того как попасть к Степану, обезьяна была у дрессировщика-иностранца. Тот измучился с ней. Ходил искусанный, поцарапанный, злой. И так и эдак пробовал перевоспитывать свою Мутти (что значит по-немецки «мамочка»): и бил и пытался ласкать, но ничего у него не получалось. Ведьма оставалась ведьмой.

Расстаться с ней иностранцу пришлось во время гастролей в Советском Союзе. Вот как все вышло. По совету своего друга-клоуна дрессировщик пробовал подпаивать непокорную Мутти. Размешивал пиво с водочкой и подносил. "Ерш" обезьяне нравился. Она с жадностью хватала кружку и выпивала ее до дна. Чуть захмелев, добрела, даже милостиво разрешала себя погладить.

—    Гут! Зеер гут!

Однако на третий день эксперимента, когда дрессировщик открыл клетку и попытался взять на руки подвыпившую Мутти, она вцепилась бедняге в волосы и чуть не сняла с него скальп.

Что возьмешь с пьяницы?

Еле отбил друг-клоун хозяина от подопечной. И ему от Мутти крепко досталось.

—    Доннер веттер!

Избили ее тогда экспериментаторы до полусмерти железной палкой, чуть кости не переломали.

—    Генук,— твердо сказал слабым голосом дрессировщик клоуну, когда тот посетил его в больнице.
—    Действительно, хватит,— согласился друг.

И вот, как только зарубцевались раны сперва на теле Мутти, а потом и на голове дрессировщика, продал он шимпанзе в Зооцентр. В документе было записано: «Неподдающаяся дрессировке».

В Зооцентре обезьяна пробыла недолго: заехал туда как-то Степан, приглянулась ему Мутти-Мамочка, стал он ее выпрашивать.

—    Зачем она вам? Пустая трата времени! Мутти у нас неподдающаяся! — сказали Степану работники Зооцентра. Мы решили отправить ее в зоопарк.
—    Отдайте ее мне, — настаивал на своем Степан.— Я создаю новый номер. Мне позарез нужна обезьяна. А Мутти талантливая, я чувствую. Разве перевоспитание характера — не первая задача дрессировщика? Мы найдем с ней общий язык. Чем сложней задача, тем интереснее...

И что вы думаете? Уговорил он работников Зооцентра. Отдали ему Мутти-Мамочку. Дрессировщик сиял.

—    Вот это экземпляр! Вот это покупка!

А через день пришлось вызывать «скорую помощь»: обезьяна разорвала Степану ухо. Пополам. Еле срослось.
Безобразный шрам остался на память о Мутти...

Вот это экземпляр! Вот это покупка!

—    Как же ты ее шелковой сделал? — спросил я Степана.
—    Для начала установил ее клетку напротив клетки Ляльки. Та страшно обрадовалась, а Мутти рассвирепела, трясла решетку.
—    Ну, а ты что делал?
—    Хохотал. Тоже кричал: «Рычи, ведьма! Тряси решетку! Все разно по-нашему будет! Рррррр! Рррррр!»
—    И долго вы так друг на дружку рычали?
—    Не особенно... Через несколько дней Мутти перестала меня замечать. А если глядела на Ляльку, то с презрением, как бы говоря: «Эх ты, предательница! Нашла с кем подружиться! С человеком! Это же позор! А еще обезьяна! Выродок ты, а не шимпанзе!»
—    Так как же ты ее приручил все-таки?
—    Постепенно. С трудом. Приходил в обезьянник очень рано, иногда даже там и завтракал, и обедал, и ужинал, почти целые сутки проводил у клеток. Подобного она в жизни не видела... Принюхивалась. Фыркала. Злилась. «Зачем портишь нервы, дорогая? — говорю, бывало.— Ведь жизнь так коротка, особенно ваша — обезьянья! Давай-ка лучше помиримся, а, Мутти?» В ответ — брань, проклятия, дикие вопли.

Степан оставлял ее в покое, переходил к Ляльке, выпускал ее из клетки. Шла веселая беготня. Мутти мрачно следила за их забавами и играми...

Степан рассказывал мне все это, ни на секунду не прекращая игры в ладушки. Мутти что есть силы лупила его по ладоням.

—    Ай, ладушки, ладушки... Где были... У бабушки...— сладко мурлыкал Степан.
—    Когда же наступил перелом? — спросил я.
—    В тот день, когда она впервые приняла пищу из рук, — ответил Степан.— О, это был Большой день! Великий день в моей жизни! Представляешь, она взяла банан! Нет, ты представляешь? Правда, она что есть силы вцепилась в мою руку и втянула ее внутрь клетки, но я не сопротивлялся: «Хватай! Царапай! Кусай! Я все выдержу! Только возьми банан, ради бога, возьми!..»

И она, эыхватив банан, отпустила его руку. Степан был счастлив, беспредельно счастлив. Он продолжал держать руку внутри клетки, боясь пошевельнуться.

Мутти очистила банан, неторопливо откусила раз, другой, потом глянула на окровавленную руку Степана, недовольно рыкнула и с силой вытолкнула ее «он из клетки. Это было превосходно для первого раза!

—    Спасибо, Мутти!

Вот с того дня и стала обезьяна подпускать к себе дрессировщика.
Прошло немного — с полмесяца... Как-то играл он с Лялькой в ладушки. И вдруг сзади раздалось — «хлоп»!
Это Мутти в ладоши ударила, не выдержала.

—    Ай да умница ! — я изумлении и радости повернулся к обезьяне Степан, начал хлопать изо всех сил.

Обезьяна застенчиво отвернулась. Степан продолжил игру с Лялькой.

«Хлоп»!
«Хлоп»!

И опять сзади — «хлоп»!
Степан глянул на Мутти, а та сделала вид, что ее хата с краю, что в ладоши ударила вовсе не она.
«Ну, ладно, — решил Степан, — перехитрю я тебя!»

Он простился с Лялькой за руку, сказал Мутти: «До свидания», подошел к двери, нарочно громко ее хлопнул, будто вышел. А сам остался в комнате, притаился: встал у притолоки, да таким образом, чтобы его могла видеть только Лялька, затаил дыхание.

А Лялька смотрит на него и ничегошеньки не может понять: какие-то странные знаки ей подает хозяин — то головой кивнет, то подмигнет, то беззвучно ударит в ладоши. Лялька таращила на Степана глаза, таращила, а потом и «сообразила»: ка-ак ударит ладонью об ладонь!

А Мутти тут же ей в ответ — «хлоп»!
Лялька — «хлоп»!
Мутти — «хлоп»!
Степан — «хлоп»!

И зря!

Всю обедню испортил. Поспешил! Обиделась Мутти, что ее поймали с поличным, сердито забормотала:

—    Нгрмньуф-уф-уф! Нгрмньуф-уф-уф!
—    И вот с той поры не только не ударяла больше о ладони, а вообще стала сама не своя...— сказал мне Степан.
—    Как это понимать? — удивился я.

Степан ответил не сразу. Он отошел от Мутти, подсел ко мне на ящик.

—    Вот видишь ты се? Здоровая, веселая, сильная, верно? А теперь представь ее другой — неподвижной, грустной, даже не просто грустной, а самим воплощением тоски... Оказывается, ужасно я ее тогда обидел... Обидел страшно... Так обидел, что вообще мог обезьяну потерять навеки...

И, действительно, в те дни Мутти больше не смотрела ни в сторону Степана, ни в Лялькину. Видно, и ту винила в грязном сговоре. Обезьяна сидела, отвернувшись к стене, пригорюнившись, ссутулившись, безвольно опустив длинные и цепкие руки свои, будто неживая.

Степан не на шутку встревожился. Он дотрагивался до ее спины, гладил. И — удивительное дело — Мутти это переносила безропотно. Она попросту сидела как каменная. И это было хуже всего.

—    Мутти... Мутти... Мутти...

Ответа не было.

«Хоть бы цапнула, как прежде бывало... Хоть бы отодвинулась...»

Нот! Полное безразличие! Яблоки, бананы валялись в клетке нетронутыми.

—    Ну съешь что-нибудь, Мутти, ну съешь, милая, ну, прости меня, дурака старого! — умолял обезьяну Степан.

Никакого внимания. И чем ласковее обращался с обезьяной Степан, чем горячее уговаривал, тем более каменела и каменела Мутти.

«Что делать? Как подобрать к ней ключ? — мучился дрессировщик. — Что предпринять? Ведь погибнет обезьяна! Погибнет? И из-за чего? Из-за пустяка. Из-за ладушек проклятых!»

«Нет, не из-за пустяка! Обман не пустяк! Обида не пустяк!» — всем видом своим доказывала обезьяна.

—    Ну, вот что, милая! — решил наконец Степан.— Надоело. Меняю политику! Никакой человечности в тебе, хоть ты и человекообразная! Захочешь помириться — сама подашь мне знак, я пойму. Привет!

До поздней ночи игрвл Степан с Лялькой, даже не поворачиваясь в сторону Мугти. И назавтра не подошел к ней, не поздоровался. Удивленно, исподлобья наблюдала за ним обезьяна...

—    Здравствуй, Лялька, любовь моя единственная! Одна ты у меня, одна, больше никого нет на свете...

Перемирие состоялось в один из следующих дней. Снова, не обратив внимания на Мутти, дрессировщик подошел к Ляльке, протянул к ней руки. Та с радостью схватилась за них, начала подпрыгивать.

—    Здравствуй, Лялечка... Одна ты у меня...

Мутти издала вопль, нацелилась яблоком и с такой силой швырнула его в затылок Степана, что оно разлетелось. Вскрикнув от боли и неожиданности, Степан повернулся к Мутти.

Та стояла во весь рост, ухватившись руками за прутья. Раскрыв пасть и чуть наклонив голову набок, она умоляюще, просительно глядела на Степана, быстро-быстро мигая веками. Ни дать ни взять — капризный, провинившийся ребенок, который вот-вот расплачется. Срывающимся от волнения голосом молила она:

—    Нгрмнья! Нгрмнья!

И вдруг в ответ:

—    Нгрмньуф-уф-уф!    Уф-фф-рр! Нгрмньуф-фф-ррр!

Это истошным голосом завизжала Лялька, возмущенная поступком Мутти.

Лялька готова была перегрызть ей горло. Бросок яблоком она восприняла как покушение на жизнь хозяина. В таком гневе Степан Ляльку еще не видел.

Воспользовавшись случаем, он решил сыграть на чувствах обеих обезьян: притворился плачущим и начал всхлипывать. Лялька протянула к нему руки, обняла за плечи, стала гладить, ласкать, целовать, нежно урча.

Как заволновалась Мутти, как завопила, как запрыгала по клетке! Ее трясло, как в лихорадке. Высунув руки из клетки, она манила ими Степана, призывно кричала:

—    Нгрмнья! Нгрмнья!

Все можно было уловить в этом крике: и мольбу о прощении, и любовь, бешеную любовь, и ненависть к дуре Ляльке, так бездарно истолковавшей ее поступок, а главное — желание объяснить что же получилось, рассеять подозрения Степана, доказать, что она желала только хорошего своему наилучшему в мире хозяину.

—    Отпусти-ка, Лялька.— сказал Степан.— Выходит, Мутти не со зла яблоко швырнула, а знак мне подала!.. Выходит. но единственная ты у меня...

С трудом высвободившись из обьятий Ляльки, он подошел к клетке напротив, остановился.

Целоваться Мутти в ту пору еще не умела, и потому всю безграничную любовь свою проявила весьма своеобразным способом. Она схватила его за волосы, резко подтянула к решетке, неловко, с силой обняла за плечи, о затем прихлопнула пятерней по его голове, да с такой силой прихлопнула, что у бедняги Степана искры посыпались из глаз (он даже присел, оглушенный). А после этого принялась очень внимательно, как детенышу, перебирать его волосы.

«Надо ковать железо, пока горячо!» — мгновенно пронеслось у Степана, и он безо всякой опаски настежь раскрыл клетку Мутти.

Обезьяна даже не воспользовалась впервые предоставленной ей соободой. очевидно, и не ощутила ее. Выпрыгнув из клетки, Мутти подскочила к Степану, сграбастала его в свои железные объятия, да так неловко, что оба покатились по полу.

—    Хорошая Мутти, хорошая,— приговаривал Степан.— А вот интересно, дашь ты теперь надеть на себя штанишки с кофточкой? А, Мутти?

Поражаться приходится! Лялька, когда ее одевали, вела себя как капризная барышня: делала одолжение, а Мутти,— та помогала: штанишки поддерживала, чулки натягивала, ноги в башмаки сама всовывала, даже пуговицы пыталась сама застегнуть...

Еще бы! Раз Степану так хочется — как же можно ему отказать, как ему не помочь?..

—    Вот так и приучал ее к себе, так и сделал ручной. День за днем... Час за часом... Терпение и труд,— улыбнулся Степан.

Он помолчал.

—    Гулять хотите? — спросил он вдруг у обезьян.

Услышав любимое слово «гулять», Лялька и Мутти радостно зааплодировали. Степан выпустил обезьян. Очутившись на воле, Мутти тут же стала догонять Ляльку, бороться с ней, играть в чехарду. Затем вытащила из вольера кролика.

—    В няньки готовится,— улыбнулся Степан.

Мутти принялась нежно ласкать малыша, носиться с ним по комнате, прижав к груди, прыгать с места на место. Она вылизывала его с головы до ног, нежно трепала за уши, искала блох, дергала за хвостик.

—    Наигралась, Мутти! Отдай кролика! — приказал ей Степан.

Обезьяна весьма неохотно передала свою живую игрушку из рук в руки.

Вдруг в крышку ящика, на котором я сидел, изнутри что-то долбануло, да как зашипит:

—    Пшшшшш!

Меня с ящика будто ветром сдуло. Пискнув со страха, обе обезьяны стремглав бросились к своим клеткам, юркнули в них и забились в дальние, темные углы.
—    Проснулся, паразит,—сказал Степан.— Есть захотел! Сколько времени дурака валял!

—    К-кто дур-рака в-валял? — со страхом спросил я-— К-кто не ел?

—    Грозный, кто же еще!

—    Так, выходит, я на удаве сидел?

—    Выходит, на нем,— озабоченно сказал Степан.— Надо выносить ящик, а не то красотки мои спятят! Для них страшнее удава зверя нет... берись сзади... Учти, он тяжелый.

Я только нагнулся над ящиком и взялся за низ, как в крышку снова со страшной силой ударил изнутри удав. Я отшатнулся.

И тут произошло нечто уж вовсе невообразимое-

С диким ревом, в один прыжок, из клетки выскочила разъяренная Мутти. Ее нельзя было узнать: шерсть стала дыбом, борода тряслась, из пасти шла пена.

—    Куда?—только и успел тревожно выкрикнуть Степан.

Очутившись у ящика, обезьяна, брызжа слюной, схватила Степана за руку и стала оттаскивать к вешалке.

—    Ты что? Успокойся! — кричал Степан, отчаянно упираясь.

Мутти отшвырнула Степана к двери. Удостоверившись, что он в безопасности, обезьяна подскочила к ящику, на какой-то миг замерла, будто колеблясь, затем, преодолев ужас, решилась. Сжав кулаки, она принялась что есть силы дубасить ими по крышке, истошно рыча, задыхаясь от бешенства.

—    Мутти! На место! — во всю глотку заорал Степан, краснея от натуги.— Ящик разнесешь! Удава выпустишь!

Ему стоило немалого труда успокоить обезьяну, с которой приключилась настоящая истерика, и водворить ее обратно в клетку. Усталый и бледный, Степан вытер пот с лица и, переведя дыхание, промолвил хрипло:

—    Нет... никогда бы не поверил... никому в жизни... что обезьяна переборет страх перед удавом... Как она рискнула? Ума не приложу...

В ящике колотился удав. Степан вздохнул.

—    Теперь нам с тобой вдвоем ящика не поднять... Придется звать на помощь униформистов. Вымотался... Вконец...

—    Нгрмнья! Нгрмнья! — громко закричала в ответ Мутти.

Рассказ «Я сидел на ящике...» — одно из последних произведений талантливого писателя Александра Борисовича Аронова, написанное им незадолго до смерти.

оставить комментарий на форуме

 

 


© Ruscircus.ru, 2004-2013. При перепечатки текстов и фотографий, либо цитировании материалов гиперссылка на сайт www.ruscircus.ru обязательна.      Яндекс цитирования Rambler's Top100