О ЦИРКОВОЙ СПЕЦИФИКЕ И СЛОВЕ НА МАНЕЖЕ

Подлинная народность, массовость советского искусства — основа его многогран­ности, яркости и жанрового разнообразия.

И, хотя каждый вид искусства, каждый жанр в своем развитии естественно вос­принимают влияние смежных жанров и в то же время сами влияют на них, все же они сохраняют свои особенности, свои характерные черты (то есть специфику), которые остаются их неотъемлемыми, отличитель­ными признаками.

Авторы некоторых статей о цирке, стал­киваясь со своеобразием его жанровой спе­цифики, берут это слово в кавычки, прида­вая ему как бы иронический смысл, хотя оно значит всего лишь «особенность» (лат.).

Нетрудно заметить, что такие особенно­сти, присущие, например, цирку, очень стойки и легко отличимы, даже если они восприняты другими жанрами и ассимили­рованы ими.

Именно цирк, оказав влияние на эстраду, определил появление в ее репертуаре це­лого ряда номеров так называемых «ориги­нальных жанров» — акробатов, жонглеров, гимнастов и др.

Конечно, далеко не каждый цирковой жанр может быть показан на эстраде, как и почти ни один подлинно эстрадный жанр не может быть перенесен на манеж без значительной переработки.

Это особенно относится к речевым но­мерам, к манере их подачи и к отбору текстового материала. Вот почему, говоря о слове в цирке, следует исходить не из абстрактных размышлений, а из условий, свойственных именно цирковому манежу, из требований, определяемых особенно­стями жанра,  то есть его спецификой.

Первое и главное требование, предъяв­ляемое к любому номеру, выносимому на манеж, — предельная лаконичность. Цирко­вой номер не допускает ничего лишнего — ни лишних слов, ни движений, ни излиш­ней аппаратуры, ни ненужной декоратив­ности. Он строится на самом необходимом, концентрированном и именно поэтому со­средоточивает на себе внимание зрителя.

Показателен в этом отношении творче­ский опыт такого мастера цирка, как Каран­даш. Все помнят его острые короткие реп­ризы, имевшие у зрителя неизменный успех. Но вот Карандаш окружает себя партнера­ми, количество участников его группы уве­личивается до трех, а иногда и до четырех подыгрывающих ему клоунов; появляется обильный и громоздкий реквизит -сло­вом, все то, что уводит цирковую буффо­наду от присущей ей простоты, ясности и четкости. И в результате доходчивость та­ких номеров падает пропорционально чис­лу ассистентов и количеству реквизита, а в памяти зрителя до сих пор сохраняются прежние, простые, острые, лаконичные репризы Карандаша. Короткое, остро отточенное слово, произносимое  на  манеже,   требует  точной его направленности, А так как речевые но­мера в цирке преимущественно сатири­ческие, то и объект их сатиры обязательно должен быть предельно точен. Но, к со­жалению (и это нужно признать), мы иногда слышим с манежа вязкие, аморфные текс­ты несмешных клоунад или утративших злободневность реприз: дескать, «где-то», «как-то», «иногда», «в одной артели», «бы­вает»!..

Очевидно, следует ставить вопрос о большей смелости мастеров слова на мане­же, о расширении тематики их репертуара, а не о механическом перенесении в цирк номеров, существующих на эстраде и не­сущих на себе следы тех же недостатков. Такого рода советы «расширить» цирковой репертуар вытекают из недооценки воз­можностей и особенностей цирка, и едва ли их можно рассматривать как предложения, направленные к укреплению советского цирка.

Нет, цирк не так уж беден мастерами слова, и искать их в других, смежных жан­рах ему не нужно.

Цирковой репертуар создают известные советские писатели-сатирики В. Ардов, А. Безыменский, С. Васильев, Г. Рыклин, М. Эдель, В. Бахнов, Я. Костюковский, В. По­ляков и другие.

В цирке немало первоклассных исполни­телей — мастеров юмора и сатиры (засл. арт. О. Попов, засл. арт. Б. Вяткин, засл. арт. К. Берман и многие другие), достойно продемонстрировавших высокий уровень своего мастерства наряду с другими бле­стящими достижениями советского цирка.

Слово в цирке — это сильнейшее ору­жие жанра. Именно оно направляет острие сатирического смеха, является показателем качества репертуара, говорит о его идейной весомости.

В условиях цирка слово приобретает значительно большую действенность, чем слово, произносимое с эстрады.

В цирке слово обязательно и неизмен­но связано с действием, оно его определяет, направляет. Слово в цирке усиливает и обостряет действие, в то время как слово, произносимое с эстрады, является само по себе основным и единственным средством речевых номеров. Ведь, как правило, ре­чевые номера на эстраде не «действуют», а «повествуют», и именно в этом и заключается их существенное отличие от речевых номеров   на манеже.

Более того, любой речевой номер на манеже существенно отличается от анало­гичного номера на эстраде. Например, вось­ми или двенадцатистрочные строфы эстрад­ных куплетов на манеже (где нужны стро­фы более короткие и сжатые) покажутся тяжелыми и, несомненно, будут мешать ритмической напряженности и стройности циркового  представления.

Известные цирковые сатирики — артисты Г. Рашковский и Н. Скалов — исполняют куплеты на манеже, сами себе, аккомпани­руя и вводя в текст характерные для цирка апарты. Именно поэтому в их исполнении куплеты на манеже приобретают особый, свойственный только цирку характер.

Не найдя правильного, циркового реше­ния номера, любой, даже первоклассный исполнитель эстрадных куплетов, выйдя на манеж, окажется в чрезвычайно трудном положении: сделав от форганга более трех шагов, он оставит свыше трети аудитории за своей спиной, а держась вблизи форган­га, он оставляет неиспользованными бога­тейшие возможности циркового манежа.

Если же по характеру номера нельзя использовать специфические возможности и выразительные средства цирка, то вполне закономерно возникает вопрос: почему та­кого рода номера надо исполнять на мане­же?

В значительной мере все это относится к сатирическому монологу или к фельетону на манеже. В цирке всегда имел место мо­нолог, но он был органически связан с тем или иным номером, предшествовал ему или включался в него.

Монологи в цирке существуют и ныне, только не как самостоятельные номера, а включенными в цирковые прологи, то есть в яркие, торжественные вступления, от­крывающие представления и придающие им характер не случайного собрания номе­ров, а монолитного зрелища, объединен­ного общим замыслом, одной идеей. Про­логи созданы в советском цирке и являются своеобразной его особенностью. В них приветственный, героический или празднично-призывный монолог соеди­няется с короткой клоунадой или интерме­дией, с несложным, но специфически цирковым трюком.

Короткий цирковой пролог служит как бы сигналом к началу, как бы толчком, придающим ритм всему представлению. Как в каждом цирковом номере, в прологе или в монологе, исполняемом на манеже, все, что отвлекает внимание зрителя от главного — от изложения идеи, замысла, темы, — все окажется лишним, мешающим. Иное дело в эстрадном монологе или в фельетоне. Там такие отклонения и проти­вопоставления не только уместны, но да­же зачастую необходимы. Во всех же слу­чаях, когда в речевых номерах, исполняе­мых на манеже, авторы, чтецы-исполните­ли или режиссеры забывают об особенно­стях (о специфике) жанра, их номера остаются  за  пределами  цирка.

На эстраде, например, можно петь опер­ные арии, читать целые повести и играть фрагменты из драматических спектаклей, и все это будет вполне закономерно, найдет свое место в той или иной про­грамме.

Совсем иначе обстоит дело в цирке с его жанровой спецификой, с его своеобраз­ной игровой площадкой (манеж), особенно трудной для исполнителей любых номеров, лежащих вне цирковых особенностей.

Об исполнении на манеже различных речевых номеров, несвойственных цирку и органически с ним не связанных, следует с исчерпывающей точностью сказать слова­ми   А.   П.   Чехова:   «Можно,   но   ненужно».

Фельетоны, интермедии, конферансы, предназначенные для исполнения на эстра­де и в том же виде перенесенные на ма­неж не станут цирковыми, не украсят цир­ковой программы, не окажутся в ней необ­ходимы, как едва ли нужен номер Марга­риты Назаровой с тигром Пуршем на эстра­де Колонного зала.

Советский цирк живет полнокровной творческой жизнью. Он воспринимает влия­ние смежных жанров, впитывает все, что содействует его обогащению и разнообра­зию, но не теряет своих лучших жанровых особенностей, своей специфики, не утрачи­вает лучших традиций русского цирка, не превращает манеж в варьете или в эстра­ду, а остается цирком и, вероятно, именно поэтому — одним из первых цирков в мире.

П. БЕРНАЦКИЙ

Журнал «Советский цирк» январь 1958 г