В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ    
 







                  администрация сайта
                       +7(964) 645-70-54

                       info@ruscircus.ru

Слоны Владимира Григорьевича Дурова

Еще днем, на репетиции, я спросила Владимира Григорьевича:

—    А кого из своих животных вы любите больше всего?
—    Всех люблю, — быстро ответил Дуров и крикнул кому-то за кулисы:
—    Теперь давайте слона.

И вот спокойно, не торопясь, на манеж выплыла серая громада. Ноги, похожие на толстенные деревья, двигались на удивление легко, даже грациозно, плавно покачивался длинный упругий хобот, маленькие острые глазки .смотрели вокруг с неподдельным умом и лукавством. Владимир Григорьевич заулыбался, протянул на ладони белый кубик сахару, позвал: «Рези, Рези» — и, повернув ко мне лицо, так и светящееся лаской, неожиданно сказал:

—    Ее люблю больше всех.

А сейчас поздно — где-то около одиннадцати часов ночи. Только что закончилось представление — его, как и всегда, с блеском завершила Рези — «известная танцовщица и музыкантша», как объявил ведущий программу. Поело «цыганочки» она с явным удовольствием выпила за здоровье дорогих зрителей ведерный бокал «шампанского» — тепловатый раствор воды, сахара и варенья, поблагодарила за щедрые аплодисменты, весело кивая лобастой своей головой, и теперь отдыхает от трудов праведных. А мы с Владимиром Григорьевичем сидим в маленькой тихой комнатке цирка, и я слушаю рассказ моего собеседника — он устал и говорит медленно, с паузами, будто не просто вспоминает — видит все, о чем говорит:

—    Знаете, я ведь получил Рези совсем крошкой. Три года для слона — младенческий возраст. В Ярославле это было. Теперь там отличный новый цирк — настоящий дворец, а тогда это было весьма ветхое сооружение. И вот, представляете такую картину — завели Рези в цирк, прямо на манеж, а у меня шла как раз репетиция с собачками. Они увидали новенькую и озверели — к старому моему слону Максу привыкли, а это что-то чужое. Я и ахнуть не успел, как они кинулись на слонишку — лают, захлебываются, пытаются куснуть. Рези, бедняжка, испугалась — она ведь тоже таких страшных зверей никогда близко не видела, замоталась, увидала проход за кулисы — и туда. И как назло влетела прямо в станок козерога —  был у меня такой хулиган в группе, бодливый и упрямый, как черт. Он умудрялся и в чужих станках бодать животных. А тут кто-то посмел ворваться к нему без спросу! От такого нахальства сначала он остолбенел, а потом изо всех сил так трахнул Рези в бок, что она выскочила, как ошпаренная, не разбирая дороги, и... попала под копыто старой смирной цирковой лошади, которая возвращалась с прогулки. И вот тогда мы увидели, что это такое — разъяренный слон.

Понимаете, пусть маленький, но слон! Рези вылетела на манеж как танк... нет, точнее, как танкетка. Я всякие виды видывал, а тут, знаете ли, даже не заметил, как очутился в четвертом ряду. А Рези тем временем учинила погром: она носилась по арене, лбом крушила двери, топтала барьер, валила ряды стульев... И, наконец, встала в боковом проходе — видно, силы иссякли. Я глянул — а она дышит со свистом, глаза красные... И так мне жаль ее стало — я и про страх забыл. Рядом со мной стояло ведро с водой, видно, служительница удрала подальше от скандалистки. Вот я ведро это взял и потихонечку иду к слоненку. И тихо-тихо, ласково говорю: «Ну, Рези, маленькая, успокойся... Успокойся, моя хорошая». И можете себе представить — она жалобно так загудела, будто заплакала, и хоботом — в воду. С того случая мы с ней и подружились.

—    Если по-честному, так характер у Рези — не мед, каждую минуту жди фокуса, — продолжал Владимир Григорьевич. — В бельгийском городке Льеже, например, она спокойненько вышла на улицу во время первого отделения программы. В цирке, значит, идет представление, мне ко второму отделению гримироваться надо, а я гоняюсь с моими помощниками за этой любительницей вечерних прогулок... Или в Венгрии был случай: на вокзале Рези категорически отказалась лезть в вагон. Она, видите ли, к своему вагону привыкла, в котором по нашей стране разъезжает, а тут ей посмели подать какой-то заграничный. Не идет — хоть убей.

Я не выдерживаю:

—    Владимир Григорьевич, так за что же вы ее любите?

Снова мягкая, ласковая улыбка — такая же, как днем, на манеже, освещает лицо Дурова:

—    Э, вы и представить себе не можете, какое это прелестное существо. Личность!
Ну, во-первых, способна чрезвычайно: любой трюк схватывает что называется налету и запоминает навсегда.
Во-вторых, чувство ответственности: на представлении никогда не капризничает, понимает — это работа.
И, в-третьих, преданность — она ведь привязана ко мне ничуть не меньше, чем собаки, даже больше. Если только услышит в коридоре мои шаги или голос — гудит, не смолкая, пока я не зайду, не приласкаю, не скажу ей несколько добрых слов. Она сластена, лакомка, но пусть кто-то другой, даже ее служитель манит ее пригоршней конфет или свежей булочкой, а я стою с пустыми руками — все равно, пойдет ко мне, на «взятку» даже не оглянется. А если я уезжаю в отпуск, то знаю — Рези не просто ждет меня, она грустит, тоскует... Слоны вообще на редкость привязчивы. Вот говорят, что они злопамятны — это верно, слон всегда найдет возможность отомстить обидчику, даже если встретит его через много лет. Но так же хорошо они запоминают доброе отношение, ласку. Был у меня такой случай...

Владимир Григорьевич смотрит куда-то далеко-далеко, в свои молодые годы. И говорит:

—    Я заболел как-то. Очень тяжело заболел, слег надолго. Пришлось попросить, чтобы моего слона — был у меня тогда отличный старый слон Макс — отдали пока в зверинец, уха-живать-то некому. Я ведь не знал, что попадет он к людям злым, нечестным. За слоном совсем не следили — не стригли ему ногти, не мыли, плохо кормили. И вот мой добрый, умный, совершенно ручной Макс за несколько месяцев одичал, стал опасным. На людей кидался, как бешеный, клетку его и убирать-то перестали, боялись. Выздоровел я, только поднялся — прошу: отдайте мне Макса. А на меня, как на самоубийцу смотрят. «Да что вы, — говорят, — жизнь вам надоела, что ли? Он убьет вас в первую же минуту!»

—    Ладно,— говорю,— я расписку дам, что сам за все в ответе. Отдайте слона!

Еле-еле уговорил. И вот смотрю — приближается к цирку шествие: медленно едет трехтонка, шофер, белый, как мука, все назад оглядывается, а за машиной, прикованный к ней цепями, бредет мой несчастный Макс. У меня горло сдавило. Стал я сбоку и тихо говорю:

—    Макс! Здравствуй, Макс, милый.

Видели бы вы, как этот «опасный зверь» затрубил и ко мне кинулся. Цепи его не пускают, а он гудит, рвется. Я подошел вплотную, а он хоботом меня притянул, гладит по плечам, дует в лицо — это у них вроде поцелуя — и гудит,  гудит. В общем, мы тут же пошли прямо на манеж, будто и не было этих страшных месяцев разлуки. Да-а... А Рези — ее надо знать, это же чудо! Просто нужно понимать, что и у животных бывает плохое настроение и они могут закапризничать или расшалиться. Ну, нам пора, завтра — рабочий день.

Мы уже покидали цирк, когда, проходя длинным коридором, по обе стороны которого расположены помещения для животных, услыхали тихое, нежное гудение. Владимир Григорьевич торжествующе оглянулся на меня, пробормотал «Услыхала-таки, негодная» и неожиданно растворил широкие обитые железом двори. Я оцепенела — прямо надо мною возвышалась Рези. Она не обратила на меня ни малейшего внимания — тихо переступая с ноги на ногу, она ласково дула хозяину в лицо. Дуров полез в карман своего элегантного пальто, вынул оттуда два коржика и кусочек сахару, протянул Рези и, будто заканчивая наш разговор, начатый еще днем, на репетиции, повторил:

—    Ее — больше всех.

1965 год

оставить комментарий

 

 


© Ruscircus.ru, 2004-2013. При перепечатки текстов и фотографий, либо цитировании материалов гиперссылка на сайт www.ruscircus.ru обязательна.      Яндекс цитирования Rambler's Top100