В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ    
 







                  администрация сайта
                       +7(964) 645-70-54

                       info@ruscircus.ru

Удивительное приключение факира Али-Селяма

Отрывок «Удивительное приключение Али-Селяма», который мы предлагаем вашему вниманию, взят из малоизвестной повести Аркадия Гайдара «Лесные братья».

В повести рассказывается об организации боевой дружины рабочими Александровского завода. Дружина эта ведет скрытую, но упорную и беспощадную борьбу с царской полицией и жандармерией. Дружинник, посланный за оружием, получает его и прячет о сарае, который впоследствии сдается бродячей труппе Франсуа Джонсона.

—    Конечно, — проговорил Али-Селям... — конечно, если разобраться подробно, то все в этом мире суета и видимость!

Но Лонжерон не любил вдаваться в философские размышления и ответил лениво:

—    Ну, понес!.. Чушь все, дядя, городишь!
—    Конечно, видимость, — продолжал Али-Селям... — Возьмем, скажем к примеру, меня. Какой я басурманский факир с этаким богопротивным именем, если я, скажем, не только у этих египтянов не был, но даже ни одного настоящего фараона в глаза не видел! Я даже, сказать по правде, не знаю вовсе, какие такие фараоны бывают! Или, к примеру, почему ты есть Лонжерон, когда ты вовсе не Лонжерон, а Гаврил Петухов, мещанин Тамбовской губернии? Ну скажи, пожалуйста, где же тут истина? Нету истины!

И Али-Селям, горестно опустив захмелевшую голову на руки, вздохнул глубоко, печалясь о неразумности людской.

—    Ну, ну, опять завел, — ответил Лонжерон насмешливо. — Почему да почему, да все потому! Ежели я, скажем, Лонжерон, то публика билеты покупать будет! Потому каждый думает: черт его знает, может, это и настоящий Лонжерон, ну, а если написать ему — Гаврила Петухов, —-'плюнет зритель и отвернется! Ей-богу, отвернется! Ну скажи, пожалуйста, что русский Гаврила показать может? Да этот самый Гаврила, может, осточертел уже зрителю, когда он и без того каждый день глаза мозолит! Да он хоть лоб расшиби, а никто ему, Гавриле, не поверит! Где. скажут, такое возможно, чтобы простой мужик Гаврила и все тайны черной магии постичь мог? Ясно, скажут, обман и жульничество!

—    Суета все! — упрямо повторил Али-Селям. — Кабы достать мне настоящий паспорт, так я бы давно опять в иноки!,.

Но тут он замолчал, потому что Лонжерон сильно толккул его кулаком в бок, ибо совсем рядом с ними, положив голову на руки, спал человек, а черт его, человека, знает, может быть, вовсе и не спал.

—    Вот старый дурак, будто тебя кто за язык тянет, — сердито проговорил Лонжерон, выходя из пивной. — Да тебя, болвана, если одного пьяного оставить, ты бог знает что выболтаешь! Кабы н-а-с-т-о-я-щ-и-й! — передразнил он. — услышал бы полицмейстер — он бы тебе прописал настоящий! Видел — рядом человек сидел, может, это шпион какой! Вот придут завтра да засадят тебя в каталажку, а то еще по этапу на твой Афон отправят.

—    Ну чтб ж на Афон, — заплетающимся языком попытался оправдаться Али-Селям. — Я и сам рад на Афон! На Афоне — тишина, кельи, смиренные иноки! А благолепие какое!.. А к тому же и трапеза!..

—    Трапеза.. — прервал его сердито Лонжерон, подталкивая рукой в спину,— там тебе настоятель покажет трапезу. А куда, скажет, недостойный раб Симеон, деньги ты, собранные на построение храма, девал? А заковать, скажет, этого... Симеона в железные кандалы к посадить его в самый темный подвал! Вот тебе и будет трапеза!..

Соломон Шнеерман, увидав, что приятели успели уже - накачаться, начал их отчитывать:

—    Пьяницы вы несчастные, только сошли с парохода и успели ужа! Двадцать лет театр держу, всякий роскошный театр держал! Не восемь человек труппы держал, не считая звериного состава, а никогда таких негодных людей не видел! Ну, начнутся представления,— что скажет публика? Какие же это замечательные артисты, если мы этих иностранных артистов под заборами пьяных ежедневно видим! Да разве я вам не говорил, что сегодня театр надо устраивать! Что же я, no-вашему, один театр буду устраивать! Работы столько, что втроем не переделаешь! Двух досок в крыше не хватает, дверь не запирается, да еще эти негодяи мальчишки такое во всех углах наделали, что и сказать прямо невозможно! Да туда сейчас и свинья носа не сунет, не только благородный зритель, особенно ежели с дамой!

Долго еще он ругался и перестал Только тогда, когда заметил, что Лонжерон исчез куда-то, а Али-Селям мрачно похрапывает, опустив голову на грудь.

Проснувшись утром, Али-Селям возымел сильное и вполне законное желание опохмелиться. Но в виду того, что Соломон Шнеерман усумнился, как бы это опохмеление не послужило толчком к очередному пьянству, категорически отказался выдать Али-Селяму просимый им аванс в сумме 20 копеек.

Проклиная в душе людскую скупость и сребролюбие, проработав немного, сел он закурить, но так как руки его после вчерашнего слегка дрожали, то выронил он последнюю папиросу, которая, покатившись по подмосткам, провалилась в щель.

Изругавшись, Али-Селям подошел к стенке, опустился на колени, зажег спичку, отыскивая под полом оброненную папиросу. Сырая, заплесневелая земля попахивала теплой гнилью. Среди щепок он не увидел папиросы, да н не стал ее разыскивать, потому что внимание его было привлечено небольшим ящиком, засунутым в самый дальний угол. Ящик был крепко заколочен и перевязан накрест веревками. Это открытие так заинтересовало Али-Селяма, что а первую минуту он хотел было позвать Лонжерона и поделиться с ним известием о странной находке, но, вовремя спохватившись, благоразумно умолчал и, добравшись на животе до ящика, потрогал его. Ящик был тяжелый и весил не менее двух пудов.

И в тот же вечер Али-Селям тайком перетащил находку к себе на квартиру. Потом ночью пробрался в старую, полу-развалившуюся баню возле огорода, где долго в тусклых окошках ее светился огонек восковой свечки. Лотом огонек логух и из бани вышел Али-Селям. Шел он покачиваясь, как пьяный, не переставая в то же время осторожно озираться. Хозяина в квартире не было. Не понадеявшись на своих артистов, он остался ночевать в театральном сарайчике, куда уже было свезено небогатое театральное имущество.

Утомившись от дневной сутолоки, Соломон Шнеерман крепко заснул на охапке сена, брошенной в углу...

На следующий день базарная площадь была полна народу. Еще с утра Соломон Шнеерман суетился около дверей балаганчика. Он приводил в окончательный порядок помещение, вывешивал намалеванные на холсте плакаты, на которых были изображены смерть с косой, черт рыжего цвета с хвостом, похожим на калач, и облаченный в черную мантию кудесник, державший в одной руке книгу с надписью: «Черная магия», а в другой — похожий на арбуз земной шар, поперек которого шла надпись: «Мне известны тайны всего мираа.

Одновременно с этим Соломон Шнеерман зорко наблюдал за тем, чтобы никто из мальчишек самотеком не пробрался в помещение, а также несколько раз яростно пинал ногой облепленного репьями грязного козла, неоднократно пытавшегося содрать с деревянных стенок балагана облинявшее полотнище вывешенного флага.

Словом, забот у него было масса. Не считая уже того, что он то и дело искоса посматривал на Али-Селяма, мысленно призывая на его голову асе египетские казни, если только он ухитрится до начала представления каким-нибудь непостижимым образом надрызгаться, что иногда случалось, и. если по правде сказать, то и не очень редко. Но, к счастью, сегодня все шло вполне благополучно.

Близилось начало представления. Билетов продано было уже порядочно, и театральный сарайчик был полон. В первых рядах, как это и полагается, сидели забравшиеся чуть ли не за три часа до начала ребятишки; затем публика посолиднее: торговцы, мясники, мастеровые, бабы и прочий неприхотливый и невзыскательный люд, оторвавшийся от своих дел затем, чтобы за гривенник вдоволь насладиться созерцанием обещанного увлекательного представления.

Еще раз вышел за дверь клоун Лонжерон и, перекривив засыпанное мукой лицо, затрубил в жестяную трубку, напоследок созывая публику.

Наконец распахнулся вылинявший занавес. Вышел сам Соломон Шнеерман, поднарядившийся в порыжевший сюртук, и, обратившись к публике, произнес короткую речь, а также прочел небольшую лекцию о тайнах магии, познанных нм в Индии и прочих странах, потом попросил публику по возвращении домой рассказать о виденном представлении всем своим родным и знакомым, дабы и они имели возможность получить огромное удовольствие, посетив театральные представления Франсуа Джонсона.
Затем выступил Лонжерон. Он ловко, уверенно проделал несколько удивительных и непостижимых умом фокусов, как например: извлек из носа одного мальчишки целый дождь медных трехкопеечников, продемонстрировал таинственное исчезновение со стола нескольких платков и, к великому смущению сидящих, обнаружил потом все исчезнувшее в карманах некоторых зрителей.

Потом Лонжерон одолжил у одного из торговцев фуражку. Он заявил, что будет жарить в ней яичницу, и, точно, разбил и выпустил туда несколько яиц, не взирая на протесты владельца фуражки, обеспокоенного таким неприятным фокусом, помешал яичницу ложкой, потом раз... раз и на глазах пораженных зрителей вытащил из фуражки сначала платок, потом красную ленту, потом цветную коробку, еще коробку и еще коробку и такое бесчисленное количество коробок, что никак нельзя было понять, как могли они поместиться в фуражке.

Когда, сопутствующий бурными возгласами одобрения, Лонжерон исчез за перегородкой, вышел факир — египетский прорицатель Али-Селям, Лицо его было для большей загадочности выкрашено в зеленый цвет, а одет он был в широченный грязный ситцевый халат с разводами.

—    Господа, — сказал Соломон Шнеерман, выступая из-за занавески, — почтенные господа и госпожи, смотрите обоими глазами на этого замечательного египетского человека! На ваших глазах он удавится сейчас за шею на веревке и по истечении пяти минут, будучи снят с петли, окажется совершенно живым, к вашему величайшему и неимоверному восторгу!

Публика заохала и насторожилась. И точно, Али-Селям с невозмутимым выражением лица забрался на табуретку, Шнеерман приладил ему петлю и вышиб табуретку из-под ног.

В тот же момент за занавеской Лонжерон закрутил ручкой хриплого органа, и под мрачно торжественные звуки: «Догорай моя лучина», — Али-Селям повис в воздухе.

Однако не прошло и двух минут, как публика заволновалась и потребовала, чтобы Али-Селям перестал удавливаться и тотчас же слезал на твердую землю. И только чей-то бас с задних рядов гаркнул хмуро:

—    Хай висит! Хай висит, сколько показывали!

Но на него тотчас же заэыкали и заорали:

—    Виси сам, черт окаянный!
—    Тебе чтобы за гривенник человека до самой смерти?!

Увидав такое настойчивое единодушие публики, Соломон Шнеерман, напыжив свою тщедушную фигурку, с трудом приподнял ноги Али-Селяма, подсунул под них табуретку, лотом, забравшись на нее, отстегнул незаметно крючок, зацепленный за ремень, проходящий под халатом Али-Селяма к поясу, и, скинув петлю, спросил почтительно:

—    Живы ли вы, великий факир?

Но так как Али-Селям ничего не отвечал, то на лице Соломона Шнеермана показалась ясно выраженная тревога. Он повторил вопрос второй раз. Волнение начало передаваться зрителям, и единодушный радостный вздох вырвался у присутствовавших, когда после третьего вопроса Али-Селям потянулся, как бы
возвращаясь из небытия к земной жизни, и по-восточному приложив руку к голове, молча поклонился зрителям, ответив басом:

—    Жив, господа и госпожи, благодаря милости моего аллаха!

Когда публика немного успокоилась, опять выступил Шнеерман и предложил всем желающим выйти на сцену и, для того чтобы убедиться, что не было никакого обмана, проделать повешение над самими собой, но, несмотря на трехкратное предложение желающих воспользоваться им среди публики не нашлось. После этого Шнеерман раздал зрителям десяток беленьких конвертов и предложил желающим написать любую фразу и запечатать ее, уверждая, что прорицатель прочтет и даст ответ на каждый вопрос, не распечатывая конверта.

Он собрал в ящик все вопросы и, поставив его на стол, удалился за ширмы, унося с собой ловко вытащенное второе дно со всем содержимым ящика. Пока Али-Селям демонстрировал искусство поглощения подряд 25 стаканов воды, Шнеерман, распечатав конверты, прочел их содержание и стал за ширмой, чтобы оттуда подсказывать ответы Али-Селяму.

После этого Лонжерон вызвал из публики в помощь прорицателю одного из мальчишек и приказал ему вынимать конверты по одному.

Али-Селям же, для того чтобы показать, что он вовсе не притрагивается к содержимому ящика, отошел к самой занавеске. Мальчишка вынул первый конверт. Али-Селям потер голову, как бы раздумывая, а на самом деле прислушиваясь к шепоту Шнеермана, потом сказал замогильным голосом:

—    У в этом конверте спрашивают, где такое находится строка Египет? А на это я могу ответить, что находится эта страна у в владении африканского царя, которое расположено возле самого моря!
—    Правильно он говорит? — вопросил публику Лонжерон.
—    Правильно! В самую точку! — послышались голоса.
—    А у в этом спрашивают, — Али-Селям замялся, — у в этом конверте насчет любви вопрос записан в такой неудобной форме, что в присутствии дам отвечать я не буду, хоть и могу!
—    Aye этом конверте?

Но тут Али-Селям поперхнулся, как будто глоток пива попал ему не в то горло, потом закашлялся, испуганно посмотрел на публику, раскрыл рот еще раз, чтобы ответить, но отяжелевший язык не слушался его, и тщетно ничего не понимающий Соломон Шнеерман шипел ему:

—    Глухой дьявол!.. Отвечай же!.. Спрашивают, куда девался какой-то ящик?.. О, чтоб тебе провалиться! Отвечай же что-нибудь, скотина ты этакая!

Но у Али-Селяма от страха глаза вылезли на лоб. Он замычал что-то несуразное так, что разозленный, ничего не понимающий Шнеерман выскочил из-за кулис и сказал за него, обращаясь к публике:

—    Прошу извинения! Ему занемоглось. Это с ним бывает! От чересчур умственного напряжения, вроде как бы египетская темнота находит! Прошу покорно пожаловать в следующий раз. Сеанс окончен!


оставить комментарий


 

 


© Ruscircus.ru, 2004-2013. При перепечатки текстов и фотографий, либо цитировании материалов гиперссылка на сайт www.ruscircus.ru обязательна.      Яндекс цитирования Rambler's Top100