В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ    
 







                  администрация сайта
                       +7(964) 645-70-54

                       info@ruscircus.ru

В гостях у клоуна

В детстве я мечтал стать клоуном. С годами интересы переменились, но все равно веселая буффонада влекла меня по-прежнему.

Работая сотрудником музея цирка, я с особым увлечением следил за клоунскими номерами. В ту пору — в конце двадцатых годов — в Ленинградском цирке выступала превосходная пара — Эйжен и Роланд. Где бы я ни находился в цирке во время представления — к их выходу всегда спешил за кулисы.

Первым у форганга появлялся Роланд: стройный, худощавый, белое полупальто нараспашку, под ним затканный блестками костюм, цветные чулки до колен, золоченые туфли на высоком каблуке, а в руках традиционный «батон» — стек с подушечкой на конце.

 - Добрый вечер, — здоровался он с инспектором. — Где мой партнер? Я не вижу Эйжеиа!

Густо загрунтованное белым, с надломленными бровями, карминными губами и такими же яркими мочками ушей, — лицо Роланда хмурилось. Но только на миг. Белый клоун умел собой владеть, никогда не терял рассудительности.

— Впрочем, надеюсь, Эйжен не под-ведет нас. Лично я сторонник точности! Не успевал Роланд произнести эти слова, как наверху, на лестнице, ведущей из артистических гардеробных, возникали странные звуки: тяп-топ, тяп-топ. Будто кто-то причмокивал толстыми губами или наотмашь шлепал мокрой тряпкой. Звуки приближались, становились все громче, и, наконец, появлялся Эйжен. Нет, сперва не он. Сперва из-за лестничного поворота показывались его ботинки — невероятные, грандиозные, по меньшей мере шестидесятого размера.

—  Ты, кажется, заждался, голубчик Роланд? — спрашивал Эйжен, приблизившись к форгангу (лицо его сияло широчайшей улыбкой). — Аи,   нехорошо как!  Аи, как нам стыдно!

Большего контраста немыслимо было себе представить. С одной стороны, подтянутый элегантный Роланд, с другой — бесформенный   рыжий  толстяк.

—  В самом деле, нам стыдно. Обоим стыдно. И мне и Жиго!

Жиго— третий участник антре, чисто-кровнейший пес-боксер — находился тут же. Мало сказать — чистокровней-ший. Красавец. Его короткая шерсть отливала лоском, грудь и лапы  отличались могучей лепкой, а приплюснутую морду украшали большие, удивительно осмысленные  глаза.

Всю дорогу, от гардеробной до форганга, Жиго нес в зубах кособокий цилиндр хозяина. Когда же перед выходом Эйжен с благодарным поклоном принимал цилиндр, пес отвечал взмахом ' короткого хвоста: мол, что за' счеты, всегда  готов к  услугам.
Тут, по знаку инспектора, занавес раздвигался, и клоуны — белый и рыжий— бок о бок шли в манеж. Постоянной программы цирк тогда не знал, неделя за неделей она обновлялась, и только Эйжен и Роланд работали круглый сезон: клоунская эта пара пользовалась у зрителей прочным успехом...

С Роландом мое знакомство было шапочным. Он вообще не задерживался в цирке. Отработает, переоденется и тотчас уйдет. А вот Эйжен не торопился. Он любил пространные беседы, охотно шел навстречу новым знакомствам, и доверчиво, с первых же слов, переходил на «ты».

Однажды и я удостоился его внимания.
—  Все пишешь, записываешь? — обратился Эйжен ко мне (я и в самом деле вел подробную запись каждого антре).
— Для музея? Тем более следует нам поближе познакомиться. Приходи ко мне после антракта.
Я охотно согласился, медлить не стал и сразу же, едва отзвучали звонки ко второму отделению, поспешил наверх.
В ответ на мой стук, в гардеробной послышалось какое-то движение. Поняв это как приглашение войти, я отворил дверь,  шагнул  вперед.

Неизменной добрейшей улыбкой встретил меня Эйжен. Даже не одной — десятком улыбок. Однако все они были бумажными, смотрели с плакатов, густо застилавших стены. Недоставало одного— живого  Эйжена.

Разочарованно повернув назад, я хотел покинуть гардеробную, но не тут-то было. Раздалось строгое «ррр!» — и я увидел Жиго. Пес сидел перед дверьми, выставив вперед крепкие лапы, и всем своим видом давал понять, что отпускать меня не намерен, и, хочешь — не хочешь, до прихода хозяина я должен оставаться на месте.

—  Жиго!     Дорогой! — попытался     я вступить  в  переговоры. — Тут недоразумение. Пожалуйста, отпусти...
—  Ррр! — все с той же  выразительностью   повторил   боксер.   И   вдобавок обнажил  клыки.

Когда-то, в школьные годы, меня изрядно потрепали пастушечьи собаки, и я надолго затаил страх перед всем собачьим племенем. В цирке этот страх во мне постепенно угас. В самом деле, разве циркового пса можно сравнить с обыкновенными? Он ведь не просто пес, а помощник и партнер артиста, существо, которому зачастую поверяют и неприятности, и беспокойства/ и радости. Цирковая собака— статья особая. И все же сейчас, увидя клыки Жиго, я ощутил, как во мне унизительно возрождается давнишний страх.

—  Жиго!    Песик    милый! — предпринял я еще одну дипломатическую попытку. — Мы же не первый день  знакомы. Зачем  портить  отношения? Ну, отпусти!

Нет! Глаза боксера продолжали смотреть с неподкупной суровостью. Только   теперь   я   уяснил   всю   незавидность своего положения. Гардеробная в самом конце коридора, идет второе отделение, и большинство артистов внизу. Да и голос повысить, позвать на помощь рискованно: чего доброго, Жиго без промедления вцепится в меня.

А вокруг во всей фантастичной пестроте простиралась клоунская гардеробная. В такой пестроте, такой фантастичности, что даже я — злосчастный пленник — не мог ей не поддаться... Чего только тут не было.

В раскрытом шкафу виднелись костюмы: фрачные, сюртучные, матросские, охотничьи, тирольские и еще какого-то немыслимого покроя — с тарелочными пуговицами, с полосками, как у зебры... Тут же головные уборы: котелки, цилиндры, колпаки, кепки, каскетки, береты с помпонами и даже детский чепчик — великовозрастный по размерам, но чин-чином отороченный лентами и кружевами. И еще парики: огненно-рыжие, ядовито-зеленые, оранжевые, яично-желтые, курчавые, лысые, со вздыбленными вихрами, с хитрыми приспособлениями — для слез фонтанчиками, для мгновенно вздувающегося при ударе  пузыря...
Это. был неиссякаемо причудливый мир. В нем находились всяческие музыкальные инструменты: гармошки, дудки, пищалки, трещотки. Огромный турецкий барабан и скрипка, теряющаяся на ладони. Тут же тряпочное чучело дохлой кошки. Зуб мудрости с полуметровыми корнями. Клистирная трубка таких размеров, что впору слону. Не менее грандиозный шприц. Перочинный нож сабельных габаритов. Маски из папье-маше — подмигивающие, хохочущие, показывающие длинный язык... И еще, прислоненный к стене, бросился мне в глаза фотоаппарат. Он напомнил мне одно из антре.

Первым, беседуя с инспектором, на манеж выходил Роланд. За ним Эйжен с фотокамерой на треноге. «Аи, какой ты сегодня хорошенький, голубчик Роланд! Очень-очень прошу: разреши тебя сфотографировать!» Польщенный Роланд соглашался, замирал в напыщенной позе. Наконец, терял терпение: «Что ты так долго возишься под покрывалом?» — «Одну минуточку, одну минуточ-
ку! Я забыл спросить, как ты хочешь сняться — наполовину или во весь рост?» — «Все равно. Хоть наполовину. Только поскорей!». Снова тщеславная поза,.снова возня под покрывалом, и снова возмущение Роланда: «Это становится возмутительным! Ты заставляешь меня ждать!» — «Но ты же сам виноват, голубчик Роланд. Откуда мне догадаться, какую ты половину хочешь сфотографировать — верхнюю или нижнюю?!»

Еще один знакомый предмет заметил я, оглядывая гардеробную: веер из знаменитой пародии «Отелло». Не Шекспир пародировался в ней, а халтурный спектакль на захудалой провинциальной сцене; в те годы подобные спектакли еще не перевелись.
Начинал Роланд. Поздоровавшись с инспектором, он сообщал, что обладает талантом великого трагического артиста, и потому хотел бы показаться уважаемой публике в своей коронной роли — в роли Отелло. «Превосходно, — соглашался инспектор. — Но кто же сыграет Дездемону?» — «О, это не препятствие. С ролью Дездемоны справится Эйжен!»
Звали Эйжена. Объясняли, что от него требуется.

—  Но как я  смогу? Я же мальчишка! — отговаривался он стыдливо.
—  Пожалуйста,   не   упрямься, — прикрикивал   Роланд. — Я  лучше знаю, что ты можешь!
Ах, покладистый, добродушный, любопытный до всего нового, Эйжен! Мог ли он отказать партнеру. И вообще...
—  Мне еще никогда не приходилось бывать   женщиной! — доверительно сообщал он залу.

Начиналось представление. В платье с длинным шлейфом, жеманно обмахиваясь веером, Эйжен изображал подругу мавра. Когда же в припадке ревности Роланд—Отелло пытался его задушить, Эйжен кричал: «Психопат! У тебя не все дома!». И убегал, показывая из-под платья клетчатые штанины: «Я еще молоденький! Я жить хочу!» Погоня, потасовка, прыжки-каскады и, наконец, появление Жиго: вступаясь за хозяина, он сбивал с ног незадачливого Отелло...

Сейчас, спустя долгие годы, перечитывая былые записи клоунских антре, я лучше, чем прежде, понимаю, что особенно привлекало зрителей в Эйжене и Роланде, Они не только потешали, прибегая к самым гротесковым краскам. Нет, не только. В их игре раскрывались . два образа, два контрастных характера. Роланд изображал человека эгоистически сухого, во всем расчетливого, себе на уме. Эйжен, напротив, жил в мире доверчивости, бесхитростности, бескорыстия. «Этого нельзя, так не принято, не положено!» — то и дело одергивал его Роланд. «А почему?» — изумлялся Эйжен. И поступал по-своему. И одержи» вал верх.

Все это стало для меня понятным значительно позднее. Тогда же — в гардеробной Эйжена, под неусыпно суровым взором Жиго — мне было не до этих мыслей. «Как выбраться? Как найти избавление?» — вот единственное, о чем помышлял я. И вот тут-то веер Дездемоны, тот веер, что заметил я на стене, сыграл неожиданно спасительную  роль.

Я вспомнил диалог, которым заканчивалось антре «Отелло». Обращаясь к Эйжену, инспектор говорил: «Я не подозревал, что вы такой храбрый!» На что Эйжен отвечал, горделиво вскидывая голову: «А как же я.  Я храбрый! Очень даже храбрый! Мой папа был милиционер!»

Странное дело: стоило мне вспомнить эти слова, как я вдруг почувствовал себя спокойнее. Больше того, независимее. Почувствовал себя так, будто стены гардеробной — и стены, и все, что в них вмещалось, и даже воздух гардеробной, пропитанный сладковатыми запахами лака и грима, — будто все это перестало быть чуждым для меня.
И вот что произошло дальше.

Расправив плечи, вольготно переступив с ноги на ногу, я отчетливо произнес:
—  Знаешь, кто я? Я очень храбрый! Жиго услыхал, и глаза его обеспокоенно дрогнули.
—  Я храбрый! Очень даже храбрый! Мой  папа был  милиционер!

Последняя фраза произвела удивительное впечатление. Жиго поднялся, потерянно закружился на месте, а в глазах его, по-прежнему устремленных на меня, появилась влажность... Разумеется, внешне я не мог напомнить Эйжена, но слова, которые я произнес, которые Жиго привык слышать из вечера в вечер, — они не могли не озадачить его.

—  Мой папа был милиционер! — еще раз сообщил я, стараясь с возможной точностью воспроизвести интонацию Эйжена.
На этот раз Жиго испустил глубокий, почти человеческий вздох. Затем попя-. тился,  отступил от дверей...
Уже на лестнице, спускаясь к форгангу, я встретил Эйжена.
—  Дорогой мой! — виновато   всплеснул он руками. — В дирекцию вызвали... Ты был у меня? Подружился с Жиго?

Я с достоинством наклонил голову.
Досадно, конечно, что не состоялась беседа. И все-таки я не чувствовал себя в накладе. Во-первых, я побывал в ни с чем не сравнимых клоунских стенах, дышал пьянящим клоунским воздухом. А во-вторых...
Не об этом ли мечталось мне-в детстве?

Пусть ненадолго, пусть на миг, на краткий миг, но мне удалось продублировать рыжего Эйжена!


АЛЕКСАНДР БАРТЭН

оставить комментарий

 

 


© Ruscircus.ru, 2004-2013. При перепечатки текстов и фотографий, либо цитировании материалов гиперссылка на сайт www.ruscircus.ru обязательна.      Яндекс цитирования Rambler's Top100