В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ    
 







                  администрация сайта
                       +7(964) 645-70-54

                       info@ruscircus.ru

Воздушные гимнасты Людмила Головко и Петр Любиченко

Попадет или не попадет? — волнуются двадцать-тридцать тысяч зрителей и кричат от восторга, если здоровенному парню удается загнать мяч в ворота.

Конечно, это было гениально придумано, если миллионы мудрых и немудрых людей, переживающих космические проблемы и бытовые неурядицы, единодушно переживают из-за мяча. Словно все они в детстве не доиграли.

...Мы не спускаем глаз с мяча, летающего под куполом, как будто от того, поймает его гимнаст или нет, зависит что-то важное. Обидно, если упадет, ужасно обидно... Хотя, собственно, что изменится? Но в этом и фокус. Какой-то сам по себе пустяк становится на несколько минут средоточием чувств, потому что есть игра, и мы в нее невольно включились. И мы уже нервничаем не потому, что упражнения опасны — это как бы на втором плане, — а из-за того, уронят они мяч или не уронят.

Придумал номер Виль Головко, режиссер с богатой выдумкой, его работы отмечены печатью современного вкуса. Когда-то он сам был воздушным гимнастом и пробовал сделать сольный номер с мячом, но удались только фрагменты. Тогда ему помогал режиссер П. Майстренко, он подсказал идею раскручивающейся трапеции. Потом Виль Головко стал режиссером и поставил номер с мячом для Людмилы Головко и Петра Любиченко. Эго азартная игра, но выстроена она ажурно и изящно, весь номер какой-то белоснежный, и белый мяч и белые костюмы гимнастов не случайны. Естественно очерчены характеры исполнителей, все как задумано природой — женщина грациозна, а мужчина силен. И, слава богу, никакой ложной эмансипации, которая на арене приводит к тому, что женщина на трясущейся от напряжение голове, балансирует какого-нибудь «богатыря» наилегчайшей весовой категории.

Изящен выход, когда партнеры передают друг другу вращающийся мяч, а затем трапеция плавно поднимает Людмилу Головко под купол, а мяч на ее пальце вертится и вертится. Неуловимость и красота. Смена образов, даже не образов, а мимолетных воспоминаний о них...

В этом и есть одно из непременных достоинств современного номера — не выпячивать сложность трюков, а, напротив, затенять, затушевывать их, сделать чуть ли не фоном. Сегодня для артиста высокое профессиональное мастерство — естественное состояние. И для Людмилы Головко и для Петра Любиченко очевидно, что трюк — это язык цирка, а действие должно заключаться в чем-то другом.

— Но ведь просто трюки на трапеции — это уже неинтересно, — говорит Людмила.

Как просто: «Это уже неинтересно»! А еще вчера какие ожесточенные споры вызывал вопрос: что в цирке главное? И вот без красивых речей, без ссылок на цитаты и опыт предков выясняется истина: это уже неинтересно. Еще вчера стержнем чуть ли не всех номеров был сильный трюк или трюки, которые соответственно и преподносились. И вся программа шла как часы, от выступления к выступлению, от трюка к трюку. И зрители привыкли, что артист выходит, чтобы показывать трюки, и делает их без сучка и задоринки. И все было хорошо, и все было образцово. Не хватало только пустяка — взволнованности зрителя, азарта. Цирк его, к сожалению, начал терять довольно давно. А было время, когда умело поставленная французская борьба держала в сумасшедшем напряжении весь город, когда в антрактах разыгрывали все ту же самую невыигранную накануне корову...

У нас почему-то долго боялись даже самого слова «азартная игра», должно быть возникали какие-то «не те» ассоциации: проигранные на бегах казенные деньги, дрожащие руки картежника, бросающие на зеленое сукно последнюю пачку денег (разумеется, казенных), драгоценности, тоже проигранные в петушиных боях или на тараканьих бегах, и т. д. и т. п. Однажды в разговоре с режиссером я употребила слово азарт.

— Вы говорите нет азарта? — переспросил он, и в глазах его промелькнули веселые ипподромные воспоминания. — У нас здесь работа, — сказал он тут же строго, — а не азартное зрелище. Но работаем с огоньком.

А зря он так. Ведь в основе азартного зрелища часто лежат очень невинные вещи. Например, маленький непорочно белый мяч, который крутят под куполом воздушные гимнасты.

Девять минут, пока длится номер, мы следим за мячом и в самом деле искренне волнуемся. Радуемся, что мяч не упал, и вот парадокс — слегка разочарованы, будто нас все-таки надули: ну, как же так, ведь это объяснить невозможно, как мяч держится? Почему? Когда Петр Любиченко на кольцах под куполом делает бланш, а мяч, предоставленный самому себе, перекатывается с ног по спине, к шее гимнаста и там замирает. Почему? Когда ему одна дорога: не мешкая, лететь в пропасть арены. Умом понимаем — это искусство гимнастов (а, может, точнее сказать, «жонглеров»?). И вообще, шут с ним, пусть падает, лишь бы не рисковали артисты, если перебрасываясь мячом, приходится «нырнуть» в сторону, чтобы скорректировать не совсем удачный бросок. Но азарт все-таки заманчивая штука... И мы становимся болельщиками, сами того не замечая.

А ведь был период в воздушной гимнастике, когда вопрос — упадет или не упадет? — относился к самому гимнасту. Номера так строились: в основе была идея, что гимнаст вот-вот сорвется. И если опасности на самом деле не существовало — а именно так чаще всего и было — се инсценировали, и в зрительном зале «жена» исполнителя падала в обморок. Короче говоря, была нервотрепка. А бедные зрители переживали, верили, что все всерьез. Ничего нс поделаешь, волшебная сила искусства... Верили, пока «дежурное блюдо», игра со смертью, не надоело. Трагическая окраска жанра о первые десятилетия нашего века и для самой гимнастики была выходом из временных затруднений, когда физические возможности и подготовка гимнастов не поспевали за жаждой сильных и острых ощущений зрителей и нужен был допинг. А потом это устарело. И уже в 30-х годах на смену пришел период сильных трюков, работы без скидок. Главным достоинством стал рекордный трюк. И цирк помчался в новом направлении, изо всех сил нажимая на профессиональные педали. Ну что ж, меняются времена, меняются критерии оценки художественных произведений.

Но ведь просто трюки на трапеции — это уже неинтересно, — сказала Людмила Головко. И у нее это так естественно прозвучало...

Выросло новое поколение гимнастов, и у них свое представление о жанре. И когда через весь купол, как на качелях, летит Людмила, удерживаясь на трапеции одними носками ног, а навстречу ей на таких же качелях, в стойке на голове — ее партнер, то дело обходится без барабанной дроби.

Раньше для первой сольной вариации у Людмилы Головко был сложный трюк — задний бланш с вылазом через спину (ну и название, однако!), Людмила — опытная гимнастка и вполне могла блеснуть своим мастерством, но, подумав, отказалась. Неподвижная поза на трапеции и крутящийся на пальце мяч выглядят лучше...

Какая все-таки глупость называть или объяснять трюк словами, которые нисколько на него не похожи. Название «лягушка», например, дает какой-то образ, напоминает позу гимнаста, действительно похожую на лягушечью. А задний бланш с вылазом и т. д.? Ну какие здесь зрительные образы? И разве можно, так называя трюки, передать все очарование этой вариации? Но что поделаешь, цирковому журналисту приходится громыхать терминами вроде «копфштейн в качс», «задний бланш» и т. д. Но только при чем здесь неуловимость и чистый белый цвет, звучание флейты и настроение игры:

Кстати, композитор Богдан Троцюк, по-моему, написал удачную музыку, с пасторальными интонациями в начале и в финале, а в середине слышны чуть ироничные реплики Его и Ее и кружение мяча...

Кажется, недавно мы спорили, нужно ли смешивать жанры, приводили доказательства за и против. В номере Головко и Любиченко есть ответ — когда это делается со вкусом, то сам вопрос не имеет смысла.

Однако представьте себе воздушных гимнастов, которые помимо всего показывают, что они еще умеют жонглировать булавами или кольцами. И жонглируют хорошо. Но зачем? И как оправдать смешение этих жанров?

Номер «Игра с мячом» не нуждается ни в объяснениях, ни в оправданиях, в нем есть внутренняя логика и непрерывное действие. И вы уже не думаете, что это сочетание двух жанров, — вы просто следите за игрой, ее случайностями, настроением, ее внутренним сюжетом, неожиданным рисунком. И в конечном счете главное — не мяч, а почти балетные отношения этой пары.

То, что делают Людмила и Петр с мячом в воздухе, доступно, пожалуй, не каждому «земному» жонглеру. После их воздушного дебюта изменятся нормы и требования «на земле». Ведь легко, имея твердую почву под ногами и раскачиваясь всем телом для баланса, вертеть мяч на пальце, перекатывать по плечам, и, если он замедляет бег, подкрутить свободной рукой. А как балансировать мяч, если артист стоит в копфштейне на трапеции и должен думать прежде всего о самом себе? Два-три сантиметра отклонения — и он может потерять центр равновесия. В последней сольной вариации в ручной петле, длящейся, кстати, минуты две, у Любиченко есть такой момент. Мяч вращается на кончике ботинка, потом гимнаст, держась правой рукой за петлю, останавливает его, подбрасывает, ловит на палец. Но как снова закрутить его на пальце, когда свободна только левая рука, а сам висишь в позе, доступной лишь йогам? На решение этого вопроса ушло полгода.

Да, режиссер учел, что истинно современный номер строится часто на пересечении разных жанров и, кроме того, на гибком сочетании видов одного жанра. В «Игре с мячом» использованы и трапеция, и штейн-трапеция, и кольца. Такой выбор дает артистам особую свободу движений, позволяет действовать, жить, играть. С -таким сочетанием колец и трапеций можно владеть всем воздушным пространством цирка, легко менять ритм движений — ритм качелей, вращение вокруг трапеции, плавные движения женщины, силовые упражнения на кольцах мужчины. Словом, нет никаких ограничительных условий для действия. Есть только условия самой игры.

Но все это искусные внутренние швы. А на виду игра, ее легкий ритм, ее капризный характер. И чем лучше игра продумана и подготовлена, тем больше она выглядит импровизацией, рожденной только сегодня. Как будто сегодня именно тот единственный день в жизни, когда удается абсолютно все, вопреки железной логике бытия, и повторить этот день невозможно.

Да, в воздушной гимнастике произошел явный перелом. И этот процесс уже не остановить. Ясно как день, что уже нельзя строить номер без внутреннего сюжета и непрерывного действия, нужна свобода и естественность поступков. И это довольно серьезный симптом, если сегодня спрашиваешь артиста или случайного зрителя: какие воздушные номера вам нравятся? — и ответ всегда один: братья Пантелеенко, Мусина и Каткевич...

Они запоминаются сразу и надолго, потому что в них есть эмоциональный и смысловой стержень. А я думаю то, насколько запоминается номер, и должно лежать в основе его сегодняшней оценки. О номере Головко и Любиченко теперь будут часто упоминать, приводить в пример по разным поводам, потому что он выдерживает главное испытание — он запоминается.


НАТАЛИЯ РУМЯНЦЕВА

оставить комментарий

 

 


© Ruscircus.ru, 2004-2013. При перепечатки текстов и фотографий, либо цитировании материалов гиперссылка на сайт www.ruscircus.ru обязательна.      Яндекс цитирования Rambler's Top100