С мольбертом в цирке

Мое детство и моя юность прошли в Саратове. Я хорошо помню, каким  был Саратов в первое десятилетие  нашего века. Тогда самой большой в городе считалась Московская площадь. В ненастное время она покрывалась слоем грязи, в жару утопала в облаках пыли. С одной ее стороны тянулись унылые ка­зармы, с другой — на площадь выходил один из корпусов городской тюрьмы, ря­дом теснились прокопченные постройки табачной фабрики Левковича.

Но раз в году Московская площадь не­узнаваемо преображалась. Это было на пасху, когда здесь устраивались ежегодные пасхальные гулянья.

На пасху по всей площади вставали наскоро сколоченные причудливые бала­ганы, под звуки полек и маршей бешено вертелись карусели. Площадь до краев на­полнялась оживленными нарядными людь­ми. «Пожалуйте к нам! К нам, господа хо­рошие!» — кричали с высоких помостов пестро  разодетые  балаганные  зазыватели.

Я мог без устали бродить по площади, переходя от одного балагана к другому. Все было интересно, а порой и загадочно. Петрушку   сменяли    плясуны,      плясунов — китайский фокусник, фокусника — акробаты. Немного поодаль от балаганов лохма­тый рыжий мужик в мятом картузе — вла­делец «панорамы», большого ящика с дву­мя дырками в передней стенке — предла­гал гуляющим полюбоваться «невиданным зрелищем картин».

Панораму окружало десятка полтора любопытных. В стоящую рядом деревян­ную чашку  щедро  сыпались медяки.

Рыжий мужик усаживал очередного зрителя перед ящиком на скамейку, и тог припадал глазом к дырке. Мужик накиды­вал на ящик и на голову зрителя темный платок, и начиналась демонстрация кар­тин.

Рыжий владелец панорамы по ходу действия сиплым, пропойным басом давал необходимые   пояснения:

— А вот это Наполеон. Вот он сидит на серой лошади и указывает перстом на неприятеля!

Зрители смотрели. до боли в глазах. Картинка, может быть, и взаправду когда-то изображала прославленного полковод­ца, но с течением времени превратилась в грязную бумажку с серым пятном неопре­деленной   формы   посредине.

—Нету   тут  никакого   Наполеона   на  се­рой  лошади! — говорил   какой-нибудь   зри­тель,    тщетно   пытаясь   разглядеть    что-ни­будь  сквозь мутные стекла панорамы.

—Значит,  отлучились   куда-нибудь,   чай, это  император, — невозмутимо  отвечал  му­жик и продолжал: — А вот гора Арарат...

Но и гора Арарат мало чем отличалась от   Наполеона...

Вспоминая прошлое, я сейчас твердо могу сказать, что именно эти разнообраз­ные пасхальные зрелища пробудили во мне любовь к яркому и праздничному, по-настоящему народному искусству — ис­кусству   цирка.

В цирк я часто брал с собой папку с бумагой, карандаши и краски. Мои альбо­мы заполнялись зарисовками на цирковые темы.

ЗА  КРАСНЫМ ЗАНАВЕСОМ

До начала представления остались счи­танные минуты. За кулисами тесно. Около зеркала несколько артистов поправляют костюмы, клоун в широчайших клетчатых штанах беседует о чем-то с другим клоу­ном, кто-то из акробатов прошелся на ру­ках, кто-то легко вспрыгивает своему парт­неру на плечи. У занавеса стоит готовая к выходу черная лошадь в белом снаряже­нии с белой наездницей в седле. Рядом, в длинном черном сюртуке, держа хлыст, — дрессировщик.

Я устроился, прислонясь к ящику от ка­кого-то замысловатого   аппарата.

Мимо меня проходят артисты, прово­дят животных, проносят всякую цирковую утварь. Может быть, я иной раз мешаю за кулисами, но за все годы я никогда не встречал ни косого взгляда, ни недруже­любного к себе отношения. Наоборот, я всегда мог рассчитывать, что встречу со стороны цирковых артистов предупреди­тельность, внимание и трогательную деликатность.

При работе в цирке я почти не смот­рю на свой рисунок: все внимание поглощает постоянно меняющаяся натура. Бу­мага, перо, кисть и краски — это знако­мые, изученные, постоянные орудия рабо­ты, к ним я привык и знаю их, как пианист знает   клавиатуру   рояля.

В моих рисунках и акварелях нет мно­гих деталей натуры, они производят впе­чатление недосказанности, незаконченности.

— Недосказано, но недосказано вер­но, — сказал как-то один из артистов о какой-то   моей   цирковой    акварели.

Если такой рисунок попытаться дорабо­тать  или   усложнить, он   просто гибнет.

ИЛЛЮСТРАЦИИ   К   РОМАНУ

В тридцатых годах издательство «Academia» готовило к изданию роман Эдмона Гонкура  «Братья Земгано».

В издательстве знали мои рисунки и ак­варели на цирковые темы, и поэтому сде­лать иллюстрации к роману Гонкура, в ко­тором описана полная труда, лишений и риска жизнь цирковых артистов, предло­жили мне. Я согласился с радостью и, не откладывая дела в долгий ящик, приступил к работе.

Роман Гонкура, как и все его романы, построен на глубоком изучении действи­тельности. Это как бы этюд с натуры, где нет места вымыслу. По романам Гонкура можно изучать быт, как по историческим документам. Естественно, что и мои ри­сунки тоже должны соответствовать духу романа,   быть   предельно   реалистичны.

Важное условие плодотворной работы иллюстратора — не только понимать иллю­стрируемое произведение, но и любить его. Я любил роман Гонкура и с увлечени­ем   работал   над    иллюстрациями   к   нему.

Мне не удавался образ одного из глав­ных героев романа — старшего из брать­ев — Джанни  Земгано.

Я долго и безуспешно искал натуру, по­ка не встретил в цирковом училище моло­дого гимнаста, выпускника училища Ми­хаила Дмитриевича Дмитриева. Он согла­сился позировать мне у себя дома.

Михаил Дмитриевич жил в тесной ком­нате с женой и ребенком. Я застал его сидящим на трапеции, подвешенной к по­толку,   и   с   малышом   на   коленях.

— Дома я тоже упражняюсь, — привет­ливо улыбаясь, сказал  молодой гимнаст.

Михаил Дмитриевич позировал охотно. И чем больше я рисовал, тем более убеж­дался, что лучшего Джанни мне не найти.

Дмитриев был хорошо сложен, муску­латура играла на его руках и спине. У не­го было очень приятное лицо, светлые во­лосы, прямой нос и добрые глаза. Как раз таким я представлял себе внешний облик старшего из братьев Земгано.

Я сделал с Михаила Дмитриевича не­сколько рисунков и акварелей. Одна из акварелей   была   помещена   в   книге.

Наездницу-американку Томпкинс я ри­совал   с  Эммы   Яковлевны  Труцци.

Фамилия Труцци хорошо известна лю­бителям цирка. С 1880  года в течение более чем полувека на аренах русских, а потом советских цирков с большим успе­хом выступало несколько поколений пред­ставителей  этой   цирковой   семьи.

В конце 1920-х годов мне приходилось не раз видеть Вильямса Труцци во время репетиций, не раз приходилось рисовать его.

На репетициях Вильяме Труцци не ща­дил ни себя, ни животных. Главным ору­дием  дрессировки   у   него   был   хлыст.

Один из набросков, сохранившийся у меня с того времени, воскрешает в памя­ти такую  сцену.

Идет репетиция. На середине манежа верхом на лошади Вильямс Труцци. Он в костюме ковбоя и в широкополой черной шляпе. У Труцци красивое лицо испанско­го типа: черные баки, черные брови и ма­ленькие   черные   усики.

Окончилась репетиция группового но­мера. Лошади делают несколько кругов вдоль барьера и убегают за кулисы. На манеже остается только одна лошадь. Слу­жащие прикрепляют к ее голове спущен­ные сверху через блоки  три троса.

Труцци подъезжает к лошади спереди и поднимает хлыст. Служащие натягивают тросы. Лошадь, не понимая, что от нее хо­тят, пятится назад, шарахается в стороны, но отовсюду ее встречают удары хлыста. Наконец, она встает на дыбы и тут же па­дает. Труцци подбегает к упавшей лошади, бьет ее по морде хлыстом и сапогами.

Небольшая передышка, и все начина­ется снова до тех пор, пока лошадь не бу­дет стоять на задних ногах, как это нуж­но дрессировщику.

Эмма Яковлевна Труцци была наездни­цей. Когда-то меня поразил ее парадный выход на манеж.

Красивые белые лошади с султанами на головах вывозили на манеж блестящую зо­лоченую колесницу, на которой стояла наездница. Стройную фигуру наездницы об­тягивало яркое красное трико, и вся она была яркая, красивая, жизнерадостная, лов­кая,   словно  олицетворение  молодости.

И вот в 1934 году в поисках подходя­щего типажа для миссис Томпкинс я очу­тился перед дверью уборной Эммы Яков­левны  Труцци.

—Войдите! — слышится   из-за   двери      в ответ на мой стук.

Я открываю дверь, делаю шаг вперед и останавливаюсь: навстречу мне подни­мается, насторожив уши, огромный коричне­вый  пес.

—Пожалуйста,          войдите! — повторяет Эмма  Яковлевна,  но  едва лишь  я  начинаю шевелиться,   как  пес  предостерегающе  ос­каливается.

—Лежать! — кричит  Эмма Яковлевна,  и собака быстро свертывается в клубок.

—Я   хочу  сделать   с  вас   несколько   ри­сунков   для   иллюстраций   к   роману   Эдмона Гонкура «Братья Земгано».

К моему удивлению, Эмма Яковлевна не знала этой книги. Я начинаю рассказы­вать   ей  содержание  романа.

Эмма Яковлевна сидит вполоборота ко мне перед зеркалом, стройность точеной фигурки наездницы еще более подчеркива­ет надетое на ней трико с редкими блестка­ми. Я рассказываю ей историю героини ро­мана Гонкура — странной и энергичной жен­щины, отважной наездницы, первой из жен­щин, решившейся исполнить сальто-морта­ле на спине лошади. Рассказываю о ее привычках. В романе есть такой маленький эпизод: Томпкинс раскачивается на трапе­ции  в своей комнате совершенно голая.

При слове «голая» Эмма Яковлевна резко повернулась ко мне и, коверкая сло­ва (она по национальности немка и плохо говорила   по-русски),   воскликнула:

— Как — голая? Так позировать не мож­но! Меня знает весь Париж! Рисуйте меня так,    как есть, я  имею немного  времени до  выхода на манеж.

Мне этого было достаточно. Пока Эмма Яковлевна гримировалась, я сделал не­сколько  рисунков.

Я поблагодарил Эмму Яковлевну и по­дарил ей сделанный мною портрет Вильямса Труцци, к тому времени, к сожале­нию,  уже  умершего.

—        Как     вы     находите, — спросила     меня Эмма   Яковлевна   прощаясь, — какое    трико мне больше  идет — красное или  черное?

Перед моими глазами сразу возникла поразившая меня когда-то картина: наезд­ница  в  красном  на  золотой  колеснице.

—        Красное, — не  задумываясь,  ответил я.
Я  раскланялся и  возвратился в зритель­ный зал, где уже шло представление.

Выступление Эммы Яковлевны заверша­ло программу. Прожектора осветили глав­ный выход, запели фанфары, и на арену в золотой колеснице и в красном трико тор­жественно   выехала   наездница.

Сейчас Эмма Яковлевна живет в Лондо­не. Возвратившиеся в прошлом году из за­граничных гастролей наши цирковые арти­сты рассказывали мне, что она все еще вы­ступает в цирке.

Роман Гонкура «Братья Земгано» с мо­ими иллюстрациями вышел в издательстве «Academia» в 1936 году.

Д. ДАРАН

Журнал «Советский цирк» май 1959