В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ    
 







                  администрация сайта
                       +7(964) 645-70-54

                       info@ruscircus.ru

Глава десятая. Из книги Владимира Кулакова "Сердце в опилках"

– Захарыч, отстань, дай поспать – сегодня выходной! Захарыч, ну, Захар... – Тут Пашка, хлопая ещё полузрячими глазами, онемел, и никак не мог сообразить: реальность это или он продолжает спать?

  Перед ним, посапывая, стояла старая слониха Буня, которую неделю назад привезли в цирк, чтобы позже передать зоопарку. На манеже ей работать становилось всё сложнее и сложнее – возраст, вот и решили пристроить "почётного ветерана" в один из лучших зоопарков страны в этом городе...

  Сопровождал и ухаживал за слонихой молодой служащий, который лишь на пару лет был старше Пашки "слоновожатый" Славка, или попросту "Рыжий" – как его окрестил помощник Захарыча.

– Два рыжих в одной программе – это конечно перебор! Но будем считать, что это к счастью! – прокомментировал приезд молодого коллеги по уходу за животными Захарыч. – Ты чего это, Славка, такой коноплявый? Мухи, что ли, в детстве засидели? Я такого количества конопушек никогда в жизни не видел! – Захарыч беззлобно подкалывал Славку, когда они после знакомства сели пить чай.

– Это, говорят, я в деда. – Славка абсолютно ровным голосом, даже без намёка на обиду, ответил, прихлёбывая чаёк. – Рыжие, они, сами говорите, – счастливые!

– И хитрые! – Пашка подмигнул Славке.

– Ага! И хитрые... – не меняя голоса согласился "слоновожатый" и с этим определением.

  Пашку и Славку днями поселили в одном номере гостиницы, переведя их в более "приличные" условия из уж совсем "убитых" номеров. Теперь они жили вместе. Вместе по будильнику рано утром вставали, наскоро завтракали, если было чем, и шли на работу. 

 Рыжий был флегматичного склада. Было ощущение, что он всё время "спит на ходу". Пашке частенько хотелось дать ему пенделя – "для скорости"...

  За это время помощник Захарыча не удержался и пару раз, любопытства ради, успел заглянуть к Славке в слоновник, благо он был напротив конюшни.

 Рыжий как раз накануне предупредил Пашку, чтобы тот сторонился животного: "Слон есть слон – не кролик, мало ли!.."

 – ...Слоник! Я не съедобный... – Пашка лёжа в куче сена, вжимался в стену слоновника и силился вспомнить, как он здесь оказался.

  Буня мягко сняла с лохматой, Пашкиной головы его старую кепку и метким броском отправила её себе под хобот.

– Товарищи! Раздевают!.. – скорее прошептал спёкшимся горлом перепуганный парень, нежели громко призвал к справедливости и собственному спасению. Он ещё по инерции пытался шутить.

  Путанные воспоминания роем носились в его, ещё толком не проснувшейся голове: вот он в цирковой гостинице, вечер, застолье, громкие тосты, смех и глаза Валентины...

  Пашка вдруг вспомнил всё!.. И похолодел. Он со стоном отчаяния помотал головой. Стало бесконечно грустно. Равнодушие овладело им. Его словно парализовало. Даже, если бы сейчас перед ним оказался лев, он не пошевелился бы...

  Звякала цепь на задней ноге прикованного слона. Толстая муха шумно билась в мутное окно слоновника. День только начинался. Во рту было приторно-сладко и сухо. Нестерпимо хотелось пить...

  Слон показался сейчас тем самым "кроликом", о котором говорил "слоновожатый", по сравнению со вчерашним происшествием. Сознание плеснуло на лицо жгучую краску стыда. И очередную волну отчаяния...

   Вчера Валя пригласила Пашку Жарких на свой день рождения, неожиданно, поймав за руку в дверях гостиницы, когда он собирался пройтись по городу.

  Служащий по уходу за животными впервые оказался в шумной компании артистов. Людей было много. Застолье разместилось в просторном гостиничном "люксе" Валиного отца Виктора Петровича. Ему, как заслуженному артисту, полагался номер с "повышенным классом удобств".

  Канатоходцы, акробаты, жонглёры, воздушные гимнасты – партнёры Вали по полёту, шумно веселились. Они рассказывали анекдоты, вспоминали смешные истории из цирковой жизни, хохотали, пили вино, одним словом – отдыхали по полной – впереди был выходной.

  Казбек, Пашкин руководитель, по делам улетел в Москву, и его джигиты, оставшиеся без опеки, теперь чувствовали себя вольготно. Они по-кавказски выразительно держали в руках бокалы, произносили длинные красивые тосты. Особенно неподражаем в этом деле был Эльбрус! В своё время, впервые увидев Валентину, и не зная сколько ей лет, он сделал было "заход", но вскоре понял – будут просто друзьями. Пробовали и другие. С тем же успехом – "без вариантов"...

 Заздравные слова говорили многие. Отец Валентины молча сидел и довольно щурился, чувствуя свою "непосредственную" причастность к приятному событию. Пару раз выпили и за его здоровье...

  Валя, встречая очередных гостей, ослепительно сияла, словно солнце среди облаков.

  Пашка явно был "не в своей тарелке". От густого табачного дыма, висевшего в комнате, где жила Валя, першило в горле. Он, робея, сидел рядом с ней, не зная куда девать глаза. Пашка чуть не умер, когда рука Валентины легла ему на плечо. Его сердце всколыхнулось, ударилось о грудную клетку и замерло. Он стал проваливаться в гулкую бездну остановившегося времени. Уши его стали пунцовыми.

– Выпей шампанского! За моё здоровье! – вечно смеющиеся, а теперь игриво блестящие от выпитого вина, глаза Вали заглянули Пашке в лицо. Его обдало облаком тонких духов именинницы. – Мне сегодня – семнадцать! Я уже старая!.. – Рука Валентины ласковой змеёй проскользила с Пашкиного плеча на его ладонь. С внешней стороны её кисть была длинной и красивой, с лакированными, коротко подстриженными ногтями. С внутренней – мозолистой и шершавой. Пашка, умирая от собственной смелости и дерзости, повернул ладонь воздушной гимнастки, словно собирался ей погадать. Перед ним была рука, скорее, землекопа, нежели изящной избалованной цирковой красотки.

– Это от грифа трапеции и постоянной магнезии. – Валя продолжала улыбаться, ласковым голосом, настойчиво, предлагая парню фужер с вином. – Пе-ей!..

  Пашка отказывался, говоря, что он не пьёт... И это было правдой. Алкоголя, в любом виде, он сторонился и боялся как огня. История была давняя. Ещё в детстве он едва не погиб из-за оплошности уже тогда крепко пьющей тётки – родной сестры мамы. Как-то под утро Пашка захотел воды. На столе, рядом с ободранным диваном тётки, вместо графина, всегда стояла литровая бутылка воды. Среди ночи и по утрам, тётка, обычно прямо из горлышка, топила в воде "сушняк". Пользовались водой и остальные. Все к этому привыкли.

  Спросонья Пашка сделал пару глотков из бутылки и вдруг задохнулся – ему обожгло горло. В похожей бутылке ждал своего часа крепчайший самогон-первач. Фонтаном разлетелись брызги с криком выплюнутого спиртного. Резко запахло сивухой. Мальчишка схватил рядом стоящий наполненный стакан, чтобы запить бушующий пожар во рту и через пару глотков понял, что там тоже спиртное. Он не мог вздохнуть, только кричал от страха и боли, умываясь слезами. Его тошнило до истерики, до лихорадки...

  Пашка на всю жизнь зарёкся пить что либо, кроме воды и лимонада. В памяти всплыло – перепуганное, заплаканное лицо мамы, вместе с Пашкой пережившей тогда тот ужас, и бледная, враз протрезвевшая, растрёпанная тётка...

– Я не...

– Ну, что же ты, пей, Па-а-шка! – пропела Валентина, поднося бокал с искрящимся, как бенгальский огонь, вином к губам парня, искусительницей заглядывая в его часто моргающие глаза. – Это же всего лишь шампанское...

  Дружная компания тут же стала шумно "наваливаться":

– Давай, гусар!.. Ты же цирковой!.. За здоровье!..

   Вечно юморной Женька, партнёр Валентины, даже пошёл дальше, вдруг начав скандировать: "Горь-ко! Горь-ко!..", но тут же получил подзатыльник, мол, не ломай кайф и не нарушай "пьесу"...

  Пашка какими-то отрывками, вспышками сознания, с трудом вспоминал дальнейшее развитие событий. Помнил только, как прыгающие в фужере пузырьки игристого вина моментально ударили в голову. Пил ли он ещё – не помнил. Вспоминал, что ему хотелось обнять Валентину и сказать ей что-то хорошее, что пряталось в его сердце. И он, кажется это сделал. А может и нет. Но точно помнил, что обнимал холодный, пахнущий хлоркой, унитаз в туалете, когда его выворачивало наизнанку. Как пытался продышаться на улице в прохладе зарождающейся осени. Как его шатало и знобило. Память отрывками напомнила, как он шёл в цирк, чтобы там где-нибудь спрятаться и отогреться. Как боялся попасться на глаза Захарычу, который постоянно ночевал на конюшне. Видимо, тогда он и оказался у Славки в неосвещённом слоновнике, в том самом стогу сена, в котором он сейчас умирал от жажды и страха...

  ...Буня прошлась шершавым хоботом по телу Пашки, аккуратно обхватила его за талию, приподняла в воздух, и привычным движением усадила себе на спину, после чего стала раскланиваться, ожидая привычных аплодисментов и подкормки. Этот трюк ей и в работе удавался на славу, теперь же она его исполнила просто блестяще.

  Павлик, сделав в хоботе слона "мёртвую петлю", теперь сидел на верхотуре под потолком, еле живой от страха и похмелья, с трудом что-либо соображая. Его опять подташнивало и качало, как во время морской качки. Все признаки "морской болезни" были на лицо. Точнее – на позеленевшем лице...

  Слон задрал хобот, ища лакомства в награду за исполненный трюк. Пашке показалось что-то страшное в этом и он хрипло заорал на весь, только ещё пробуждающийся цирк:

– Захарыч! На помощь! Он меня сейчас сожрё-ёт!..

  Конюшня была напротив помещения, куда поставили слониху. На крики прибежали Захарыч и сидевший у него в гостях "слоновожатый" Славка, которые перед утренней кормёжкой животных пили чай. 

– Ты как туда залез, хомут тебе в дышло? – Захарыч был бледнее бледного, увидев, и оценив явно небезопасную ситуацию. – Спокойно, не дёргайся! Браво, Буня, браво! – стал успокаивать Захарыч слониху, которая уже начинала подавать признаки беспокойства от общения с таким бестолковым "дрессировщиком". – Хватит трескать, поставь животное на "ажну"! – Захарыч дёрнул за плечо Славку, который от волнения, словно кролик, продолжал грызть недоеденный в гостях у Захарыча сухарь. Его конопушки проявились и сияли, как звёзды в планетарии, когда выключают свет. Тот вышел из "столбняка" и скомандовал Буне стать на колено, Слониха сделала это легко и радостно, насколько ей позволяли возраст и здоровье. За что получила в награду недоеденный Славкой сухарь...

  – ...Рыжий! Что сегодня было – забудь! – Захарыч угрожающе  обернулся в дверях, обращаясь к Славке. "Слоновожатый" послушно кивал Захарычу. 

– Никому ни слова! Нам не хватало ещё по очередному выговору схлопотать. И так работаем без премий...

  Пашка пришёл в себя только в шорной на конюшне, когда с жадностью и наслаждением пил "фирменный" крепкий чай Захарыча. Наливая второй стакан, он честно рассказал старику, что с ним произошло. Видавший виды человек, только покряхтывал и покачивал головой:

– Ох, Валюха, Валюха...

  Не вдаваясь особенно в подробности, он рассказал Пашке, что сам пил в своей жизни только два раза.

– Первый, – когда, приняв "наркомовские", пошли в декабре сорок первого в сабельную атаку под Рузой. Тут-то меня и "зацепило" пулемётной очередью. Неожиданно так. Всё вокруг свистит – пули, ветер. Мы несёмся по снегу, очумело орём, саблями машем. Вдруг, словно кипятком ошпарило! А тут ещё взрыв! Я так толком ничего и не понял тогда. Две пули навылет, в мякоть...

  Захарыч вдруг замолчал и потемнел лицом. Долго жевал губы...

– Второй, когда... – Захарыч  вновь странно застопорил свой рассказ, словно не мог вспомнить. Или не хотел. Начал шарить по карманам, затем потянулся за табаком. Спичка с шипением вспыхнула, а он не торопился прикуривать. Потом жадно затянулся, словно в две затяжки хотел покончить с самокруткой и, скомкав повествование, закончил:

– Ну, в общем, пил я неделю беспробудно, словно хотел умереть. И чуть не умер, с непривычки... Потом расскажу. Как-нибудь. Может быть...

  Захарыч вздохнул, перевёл дух и немного повеселел.

– Последний раз пили за Победу! А как же! И я вместе со всеми. Но, скорее не пил, а так, делал вид – нельзя мне уже тогда было...

  Захарыч инстинктивно  дотронулся до живота и пояснил:

– Отравился я в тот, – второй раз, крепко, как и ты. Серьёзно подсадил желудок спиртом – всё сжёг там не жрамши. К тому же контузия. В общем, поклялся я тогда. На могиле поклялся...

  По всему было видно, что признание Захарыча и его рассказ дались ему нелегко.

– Больше я ни разу "не смотрел на донышко стакана". Никогда. Только – чай...

  Захарыч покрутил перед глазами свой опустевший гранёный стакан.

– У нас ведь, у казаков, обычаи строгие. Традиции! – старик словно кому-то погрозил пальцем и молодцевато выпрямил спину. – Его лицо вдруг сделалось строгим и обиженным. – Это в кино из казаков сделали каких-то пьяниц, ухарей загульных. Без бутылки вроде и не казак. Чушь! – Захарыч в сердцах грохнул кулачищем по столу. Пашка аж подскочил. 

– За самовольную чарку, без отцовской на то воли, батьки молодняку зады пороли до красна. На праздниках, за столами, никого пить не принуждали: не хочешь – можешь просто "пригубить". Если видели кто захмелел, того чаркой "обносили" – отдыхай. А если кто лишнего принял, "не по весу", – тут же отправляли проспаться. Умерших от алкоголизма, хоронили, как самоубийц, вне кладбища и без креста. О, как было! – Захарыч поднял вверх указательный палец. – Всю жизнь казаки на земле работали и отчизне служили! А рождённый пить, как известно, – ...скакать не может. – Захарыч, ради приличия, и чтобы пощадить Пашкины молодые уши, заменил крепкое словцо на удобоваримое – "скакать".

– "Мутная" столько судеб погубила и жизней покалечила! – подвёл Захарыч итог – И не сосчитать! Вина – начинается с вина! Запомни, сынок!..

 оставить комментарий

 

 


© Ruscircus.ru, 2004-2013. При перепечатки текстов и фотографий, либо цитировании материалов гиперссылка на сайт www.ruscircus.ru обязательна.      Яндекс цитирования Rambler's Top100