Клоун - самый лучший комик

В   СМЕШНОМ — СЕРЬЕЗНОЕ

Эта формула тривиальная. Но она правильная. Смех в искусстве не тер­пит легкомысленного отношения. Он становится «положительным лицом» и в комедии, и в антре, когда, пусть не­ожиданно, любыми способами, на которые всегда так изобретательны балагуры и веселые задиры, затронет что-то уродливое или пошлое.

Недаром же в России возникло понятие о «серьезном комизме». О смешном, которое несет серьезную мысль, на что-то намекает, о чем-то заставляет задуматься.

Смехом сквозь слезы потрясал умы язвительно-грустный  Гоголь.

Капризна и полна неразгаданных тайн веселая озорница — комическая муза. Ошибаются те, кто считает, что все совершенно ясно в искусстве кло­уна. Я думаю, что и Чарли Чаплин не сможет объяснить все сокровенные таинства искусства смешного. Он шел от эксцентрики, почти от клоунады. Но потом он, гениальный комик двадцатого века, стал печальным че­ловеком, смотреть на которого и смешно, и грустно.

Его герой страдал. Мучился не­справедливостью. Переживал траге­дию. А точнее — трагикомедию.

У Чаплина очень грустные глаза.

В Карандаше я больше всего люб­лю Румянцева — человека умного. Кажется, что он знает о жизни боль­ше, чем мы   подозреваем.

Кто-то заметил, что комики, казалось бы, самые веселые люди, вызы­вающие раскаты смеха, в жизни — молчаливы и чаще всего грустны.

Таким я знал Михаила Зощенко — печального юмориста нашего време­ни.

Настоящий  комизм легок  и  серье­зен. Легок по наивной форме, по тому «курьезу»,   который   служит   основой для  несоответствия, для явления вывернутого наизнанку, ибо только тогда и будет смешон человек или смешна ситуация, в которую он попадает. Серьезен комизм по тому, насколько глубоко     «курьез»     или     же     трюк вскрывают то  или  иное явление.

Смеясь, мы как бы становимся вы­ше того, над чем смеемся. Мы поня­ли, что это смешно.

ПОЧЕМУ УМЕРЛИ ТРАДИЦИИ!

Я всегда думал о том, что клоун —  это самый умный и самый большой комик. По своей профессии он ближе всего стоит к истокам комического. К самым древним и вместе с тем вечно живым. В клоунаде сохранились все черты площадной комедии, ее на­ивность и причудливость, ее смех и ее печаль. Ее народность. Маска. Ко­стюм. Общение с публикой. Мимика. И грубость пощечин и палочных уда­ров, все это стало (тоже очень давно) называться  буффонадой.

Это слово напугало многих. Особен­но тех, кто причастен к судьбам искусства. У нас общими усилиями буф­фонадную клоунаду сдали в музей. Или же отнесли на кладбище, как ос­таточное явление иностранного влия­ния. Ее презренно изгнали из совет­ского цирка.

И это прискорбно. Не только для тех, кто еще сохраняет в арсенале своего искусства приемы буффона­ды, но прежде всего для зрителей.

Мне понравилась статья М. Триваса «Обаяние человечности». В ней не только боль и горечь по утраченным традициям веселых комиков-буфф, но и довольно аргументированная пози­ция человека, обеспокоенного состоянием клоунады. Тривас верно пишет, что, похоронив Белого и Рыжего, эту комическую пару русского цирка, мы стали усиленно культивировать примитивную иллюстративность в вы­ступлениях клоунов. Требуем от них того, что они часто и не могут сде­лать, что вне возможностей жанра.

И традиции теперь целиком не вы­ручат. Очевидно, Белый и Рыжий бу­дут иными в наше время. Они, на­верное, уже отслужили свой срок.

Лучшие наши клоуны создали свои собственные традиции. Карандаш учился у Чарли Чаплина. Но он не смог целиком повторить, да и не хо­тел, конечно, чаплинский образ. Ка­рандаш нашел свой образ на арене. И стал непревзойденным Каранда­шом.

Олег Попов, по его собственному признанию, учился у Карандаша. Но тоже не повторял румянцевский об­раз, а нашел облик смекалистого пар­ня, изворотливого и всегда «себе на уме». Образ Олега Попова, сохраняя в чем-то традиционность жанра, очень современен, и этим артист снискал славу на манежах Европы.

В клоунаде — огромные традиции. Они переходили  от поколения  к поколению. Мы отнеслись к традициям неуважительно. Просто изгнали почти все, что напоминало клоунскую  мас­ку. И стали искать новые пути в этом жанре.    Сочли,    что    клоун    больше всего только  затейник  и  «массовик», для     которого      куплетисты-сатирики пишут тексты, и чем больше прибли­жают они в своих текстах цирк к за­конам театра, тем лучше. Не заметили, как театр  постепенно заменил на  манеже  цирк. И не  стал  театром.  И перестал  быть   цирком.  Поэтому  по­явились упреки в мелкотемье и тре­бования строить клоунаду на игре со зрителем, как это делают массовики-затейники.

Не слишком ли часто мы забываем о специфике этого традиционного вида циркового искусства? И прини­жаем его?

Мне кажется, что теперь необходи­мо разобраться в традициях и поду­мать о том, что в этих традициях от­жилю и что можно еще сохранить, взять с собой в настоящее и буду­щее.

Тут сразу же встает вопрос: а как же быть с поисками нового содержа­ния, новых форм? Ведь не всегда тра­диция выручает. Да и те традицион­ные маски, которые складывались ве­ками, теперь вряд ли смогут отве­тить запросам современного зрителя. После Карандаша и Олега Попова трудно опять возвращаться к «тради­ционному» Белому и Рыжему. И зри­тель от них отвык, и мастерство буф­фонной клоунады у нас потеряно.

В ЧЕМ ЖЕ СОВРЕМЕННОСТЬ!

Традиционные формы должны слу­жить современности.

Однако это только один путь. Су­ществует и другой, наиболее труд­ный. Он состоит в создании совер­шенно новых клоунских образов, на­сквозь современных, в которых почти не сохраняются ни внешние, ни внутренние признаки «традиционной» клоунады. Я имею в виду такого типа современного клоуна как Олег По­пов. Он на нашем манеже не один. Народилась целая стайка клоунов, разных по своим индивидуальностям, которые обогащают клоунаду образ­ной  современной  манерой.

Среди них — талантливый Ю. Нику­лин. Никулин живет в своем характе­ре, комически обаятельном, насмеш­ливом, вызывающем скорее улыбку, чем гомерический хохот. Это тот редкий случай, когда клоунада осно­вывается не на броских комических положениях, безошибочно вызываю­щих смех, а ищет истоки смешного в самом характере.

О «ПОЗИТИВНОЙ КЛОУНАДЕ»

Поиски современного клоунского образа не надо ограничивать. И не следует «затемнять» это дело актуаль­но звучащими «теоретическими» фор­мулами. Меня настораживает теория так называемой ««позитивной клоу­нады». Это очень похоже на рассуж­дения о «положительной» сатире, ко­торые были модными во времена бесконфликтности. Тогда говорили и о «положительной» комедии.

Все это чистейшая выдумка, пах­нущая конъюнктурным подходом к искусству. Не может быть ни «положительной» сатиры, ни «позитивной клоунады».

ЧАРЛИ   ЧАПЛИН   В   ФИЛЬМЕ   «ОГНИ    БОЛЬШОГО   ГОРОДА».

Сторонники «позитивной клоунады» считают, что такие выступления не­сут «духовные черты нашего совре­менника», что в «подобных клоуна­дах, — как пишет Г. Лебедев, — не гротеск, не сарказм, не сатира, а жизнеутверждающий юмор должен являться основным началом».

Довольно странное в наше время утверждение. Начнем с того, что ни один номер клоунады не обходится без гротеска. И в сатире и в сарка­стических улыбках, которые весьма редки в нашем цирке, всегда живет ирония, в которой «проглядывает» определенное отношение; осуждая недостойное, артист хочет, чтобы смех помог людям стать лучше. Значит, и в сатире живет положительное на­чало.

Почему же толыко «жизнеутвер­ждающий юмор» может отражать «духовные черты современника»? А разве насмешливый взгляд клоуна, его подтрунивание над слабостями, над людскими пороками не жизнеутверждающий юмор? В юморе, в иро­нии, в насмешке тоже живет веселый и критический дух современника, под­мечающего комические стороны в повадках, замашках, привычках людей.

Зачем же отводить только «пози­тивной клоунаде» способность утвер­ждать что-то доброе и хорошее? И нелепо разграничивать область коми­ческого по такой схеме: сатиру, сар­казм числить по разряду «критиче­ских жанров», а «жизнерадостный юмор» — объявлять «позитивной клоунадой», которая должна обога­тить палитру клоуна. Лебедев в ка­честве примера такой клоунады вспоминает номер Олега Попова, ког­да тот «снимает» обратную сторону Луны. Стало быть, в этой сценке Олег Попов пользуется палитрой «позитив­ной клоунады», а когда высмеивает тунеядцев или жуликов, он разве прощается с «жизнерадостным юмо­ром»?

Боюсь, что мы не сможем возро­дить буффонадную клоунаду во всем ее блеске и разнообразии, если бу­дем теоретизировать вокруг простей­ших вопросов. И не дадим самим ар­тистам, еще сохранившимся мастерам этого жанра, и тем, кто начинает пробовать свои силы в клоунаде, прояв­лять инициативу и выдумку. Грош цена теорий, которая держится на песке старых и отживающих пред­ставлений и не прислушивается к то­му новому, что возникает в искусстве цирка.

МИМ СОПЕРНИЧАЕТ СО СЛОВОМ

Удивительное дело, но именно в наш век бурно возродилось искусство мимов — древнейших артистов, кото­рые в пластике движений и жестов искали и нашли силу, равную вели­кому   волшебнику — слову.

Самые тончайшие чувства: любовь, гнев, разочарование, жалость и пе­чаль — все это «обозначается» и ста­новится эмоциональным без единого слова, все это «говорит» в жестах, в движениях тела.

Долгое время о мимах создавались легенды. Мимы-артисты были редко­стью.

И вот пришло в наше время пора­зительное увлечение этим искусством. Человечество как бы вспомнило о своей юности. И снова мимы начали соперничать со словом. Возникли театры мимического искусства.

Марсель Марсо, клоун и печальный неудачник, человек, создающий поэ­му о своем герое, способствовал рождению огромного количества те­атров и трупп, артистов бессловесной пантомимы.

На Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве проходил кон­курс мимов. И я был поражен обили­ем имен, разнообразием этого стро­гого искусства, способного вызывать восторг и слезы, смех и затаенную боль.

В древности пантомима разыгры­валась на площадях и на ярмарках, а китайское искусство до сих пор со­храняет пантомиму.

И если мы теперь говорим о ре­зервах, еще не использованных на­шей клоунадой, то самым мощным резервом надо считать пантомиму.

Слово    не всегда звучит в  цирке, цирк — не Малый театр, куда прихо­дят наслаждаться музыкой слова. Я например, всегда начинаю тосковать, когда   клоуны,  даже   прославленные,  переходят на речь (им теоретики циркового искусства дали обидное опре­деление «разговорники»). И не пото­му  что клоуны не умеют пользовать­ся словом, просто, мне думается, что на манеже куда просторнее   движению, мимическому «разговору», пантомиме, чем слову.

Искусство мимов — поэтическое. Оно точное и емкое. И доступное для восприятия.

ПАНТОМИМА — ИСКУССТВО КЛОУНА

Если мы возьмем пантомиму на во­оружение, то сможем обогатить современную клоунаду. В искусстве Ю. Никулина заметны преимущества пантомимы. Он блестяще владеет же­стом и мимикой. Недаром одна из лучших кинокомедий «Пес Борбос или Невероятный кросс» — комиче­ская пантомима. И в ней Никулин соз­дает образ, пользуясь только пласти­кой движений и выразительностью комической мимики.

На манеже больше всего мне нравятся мимические сценки, которые разыгрывает Ю. Никулин со своими партнерами М. Шуйдиным и Т. Никулиной. И одна из них — трогатель­ная и нежная (Никулин преподносит букет цветов девушке) — неожидан­но оборачивается в полную сатирического содержания историю, имею­щую определенный, так сказать, со­циальный адрес: букет продает част­ник, который буквально «обирает» бедного влюбленного, обкрадывает его благородное чувство. Сценка исполнена по всем законам мимическо­го искусства. Она совершенно законченна по своему замыслу и исполне­нию.

И если заглянуть немного в прош­лое, то можно вспомнить, что наибо­лее удачные номера у Карандаша были связаны не со сценами, в кото­рых он разговаривал. Артист превос­ходно владеет мимикой лица, пласти­кой движений, и здесь он и одержи­вает победы, завораживает    зрителя магической силой бессловесного ис­кусства.

Искусство современных мимов ждет своего творческого «вторжения» в нашу клоунаду. И тут нельзя на­саждать директивные преграды и гра­ницы, в использовании пантомимы мы должны дать свободу творческим по­искам.

Все виды клоунады необходимы в нашем цирке, кроме скучных и тех, что строятся на комизме примитив­ном: «покажи палец — будут смеять­ся, высуни язык — найдутся охотни­ки похохотать».

Глупость никогда не была мерилом комического. Клоунада смеялась над глупостью и была выше ее. Клоу­нада — умное искусство. Она коми­чески потешалась над тупостью и фальшью.

И такую клоунаду надо восстано­вить   в   правах.

В. ФРОЛОВ
Журнал "Советский цирк" Октябрь 1962г.