В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ    
 







                  администрация сайта
                       +7(964) 645-70-54

                       info@ruscircus.ru

Расклейщик афиш

В рижском издательстве "Лиесма" готовится к печати повесть «Исповеди не будет». Автор — журналист и театральный критик Ольга Макарова посвящает ее памяти выдающегося клоуна, заслуженного артиста Латвийской ССР Алексея Карловича Шлискевича. Правда, книга отнюдь не биографична и ее герой, Карл Саулитис, вовсе не слепок с живой натуры.

Повесть написана в жанре своеобразной психологической хроники. Она прослеживает историю одной жизни на широком фоне исторических событий — начиная с первой мировой войны и до наших дней. Форма повествования — внутренний монолог героя, обращенный к сыну, которого артист Саулитис потерял в начале второй мировой войны и тщетно ищет всю жизнь.

Ниже мы печатаем с небольшими сокращениями отрывок из последней главы повести. Содержание предыдущих глав коротко сводится к следующему.

Долгие годы Карл Саулитис мечтал о встрече с сыном. Он оставил его совсем малышом, когда на окраинах Риги уже рвались фашистские снаряды. Он поручил мальчика заботам верной женщины — дворничихи тетушки Марты. И думал, что разлука будет совсем недолгой.

Но война опрокинуло не только эту надежду. И когда наконец Карл вернулся в родную, освобожденную от врага Ригу, он не нашел там ни малыша Ивара, ни тетушки Марты, ни дома, в котором они оставались.

И все-таки Саулитис ждал. Ждал чуда. Верил, что встреча с сыном состоится...

Однажды в Ригу прибыла с дружеским визитом эскадра соседнего балтийского государства. Во время очередного представления Саулитис заметил в партере, слева за колонной, молодого иностранного офицера. Как раз подходящего возраста. И с таким же ржаным непокорным чубом над бровью. И — что самое странное — с такой же, как у сына, родинкой на правой щеке.

Бывают всякие совпадения, и Саулитис в первый день почти не волновался. Но на следующий вечер молодой лейтенант снова занял то же самое место слева за колонной.

Редко кто ходит в цирк два вечера подряд. Неужели предчувствие не обманывает старика!

И  вот снова манеж. И снова слепящие брызги юпитеров. И снова кипит полноводный партер.

Драгоценные минуты волнения и в амфитеатре и за кулисами. Еще немного — и начнется волшебство...

— Твой выход, Карл Соулитис, — как всегда торжественно, говорит инспектор манежа Павел Константинович Строганов. Или попросту — Пауль. Или горло — Стронг, — Публика ждет тебя, Карл Саулитис.

Карл встает с трудом. Что ни говори, шестьдесят пять — это, наверное, потолок для артиста цирка. Первые шаги всегда скованны: саднят суставы. Но потом знакомая горячая волна захлестывает его и несет, делает удивительно легким и подвижным. Заставляет забыть все на свете, кроме немудреной репризы...

Сегодня он снова расклейщик афиш. Это старая и любимая его реприза. С пестрыми скатками бумаг, с огромным ведром и зыбкой лесенкой-раскладушкой, которая скользит то и депо, но никогда не падает, он будет расклеивать яркие, солнечные, смешные афиши на серой стене, установленной на арене. Он будет жонглировать ведром, кистью и скатками афиш. Он будет с трепещущим балансом подыматься и опускаться по лесенке. Он будет танцевать грациозное танго под троготель-ные звуки оркестра, старательно и очень ритмично выделывая забавные па в своих традиционных огромнейших ботинках с задранными носами. Он будет вызывать доверчивые улыбки дохе на самых хмурых лицах...

Таков расклейщик афиш. И это очень веселея работа — расклеивать на серой, тоскливой стене яркие и смешные пятна-афиши. На одной из них — бурые медведи-велосипедисты. На другой — мудрый слон-математик. На третьей — бестолковая лошадка, разлинованная как тетрадь...

Ах, бот ведь незадача! Даже с самой верхней ступеньки лестницы не дотянуться до того места, куда надо наклеить афишу с голубой обезьянкой. Забавно вытягивается расклейщик во весь рост, лестница качается — вот-вот заскользит, упадет... Но в последнюю минуту она выравнивается, сохраняет равновесие. Как же быть?

Догадливый расклейщик плавно спускается по ступенькам, продолжая жонглировать ведром и кистью. Аккуратно, осторожно отрывает он маленький лоскуток бумаги от голубой афиши и подкладывает под ножку лесенки. Теперь высоты хватит!

Публика смеется. Нет, пожалуй, одобрительно улыбается находчивости и милому простодушию большого старательного работяги-расклейщика...

Расклейщик афиш... А знаешь ли ты, какая удивительная история у этой репризы? Она была задумана очень давно. Она родилась еще тогда, когда бездомным бродягой скитался юный Карл Саулитис по улицам Риги.

Это были черные дни. И еще более черные, непроглядные ночи.

Оказывается, человек может привыкнуть спать стоя, прислонившись к стене, под мерный стук кованых сапог полицейского за углом. Если, конечно, больше негде спать, а на скамейках скверов по ночам засиживаться не разрешают.

Вот я стою, прислонившись к стене, слышу шаги полицейского за углом и сплю. Даже вижу сон. Какую-то милую картину далекого детства. Но если в тишину улицы вплетается новый, неожиданный звук, пусть даже самый неприметный, человек, спящий стоя, вздрагивает и просыпается.

Я услышал легкий шорох. Он все приближался. Из-за угла легко, почти не касаясь тротуара, плыла девичья фигура. Длинная, густо собранная по тогдашней моде юбка, не без кокетства надетая шляпка, густая вуаль а пол-лица. Девушка держит изящную корзиночку, перевязанную голубым бантом. А в другой руке — складная скамеечка, какая бывает у рукодельниц. Кто она? Гувернантка из богатого дома, тайно бегавшая на свидание с милым? Или модистка, засидевшаяся у подружки?

Девушке замедляет шаг. Теперь она идет на цыпочках, не касаясь каблучками тротуара. Чего же она боится? Стоп, стоп. Девушка что-то поспешно вынимает из корзиночки, тщательно разглаживает. Появляется баночка с клеем, кисть... Быстро и ловко, уверенным, точным движением девушка намазывает бумагу клеем и прилепляет ее к стене. Совсем рядом с циркуляром городской управы. Белоснежный листок возникает, как облачко на сером небе. Осторожно проведя платком по листку, девушка быстро прячет банку и кисть. Скользит прочь...

Я выхожу из своего укрытия. Читаю:

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь! За Советскую Латвию в Советской России! Долой реакцию и предателей! Товарищи, друзья! Не складывайте оружия, боритесь за народную власть!»

Такие мужественные слова и такая тоненькая, незащищенная девушка. Каждый может ее спугнуть, обидеть. А за углом как ни в чем не бывало мерно цокают по булыжникам сапоги полицейского.

Я бросаюсь вдогонку за девушкой. Я хочу непременно ее догнать. Я хочу сказать ей, что давно уже ждал этой встречи. Что я буду ее защищать. Что я тоже хочу быть полезным общему делу. Я ей скажу, что я многое видел и многое понял. На меня можно положиться. Только позови — отзовусь!

Девушка, заметив меня, ускоряет шаг. Она уже бежит, легкая, стремительная... А я преследую ее неотступно.


 вдруг она останавливается. Смотрит на меня о упор. И глаза ее сверкают гневом из-под вуали.

— Что вам надо? — спрашивает она.
— Слушайте, я — свой. Вы можете мне поверить. Я не подведу. Я хочу зам помочь...
— В чем? — Оно спрашивает это так спокойно, удивленно, что я начинаю сомневаться: не пригрезилось ли мне все это с прокламацией? Мало ли чего не примыслишь с голодухи!

Но нет — там, сзади, далеко сверкает белый листок на серой стене фасада.

—  Что же ом хотите сказать? — переспрашивает она. — И кто вы?

Потом вдруг потеплевшим тог.осом шепчет:

— Слушай, парень, где же ты живешь? Ну вот, так и знала: нигде! Безработный. Слушай, какой же у тебя смешной туалет1 Может, ты переодетый в лохмотья принц из Марка Твэна?

Я не знаю, кто такой Марк Твэн, но дружеский тон девушки вселяет бодрость. А она, порывшись в глубоком кармане юбки, протягивает мне монету.

— Держи. Здесь целый лат. Кули себе хороший завтрак. И не вешай нос, принц-нищий! Если ты в самом деле ищешь добрых людей и настоящее дело, ты их найдешь. Давай знакомиться. Меня зовут Илга. Что же не берешь монету? Гордый?

Кровь вдруг бросается мне в голову. Она приняла меня за ночного попрошайку. Она, которая обязана разбираться в людях, посмела оскорбить меня жалостью. Я пришел к ней как защитник, а она сует мне подачку!..

Я был упрям, озлоблен и глуп. Я ожесточился в вечной борьбе за человеческое достоинство. Да и просто за кусок хлеба. И я не мог простить ей ее превосходства. Я бросил монету ей а лицо...

Ома взглянула на меня скорее с удивлением, чем с обидой.

— Жаль, что ты такой истеричный дурак, — сказала она, — мне с такими возиться некогда. Да и опасно.

И, повернувшись решительно, убежала в серую предрассветную мглу...

Сколько раз я клял себя за эту позорную сцену! Сколько лет я ждал новой случайной встречи с Илгой! Чтобы объяснить ей, как мне было трудно жить. И верить в звезду, свет которой так редко можно было увидеть. Она поняла бы, я знаю. Но никогда больше наши пути не скрещевались.

И вот, придя о цирк, я решил создать этот номер — "Расклейщик афиш". Я готовил его с особой любовью. Я хотел сыграть доброго, доверчивого парня, который оставляет веселые, солнечные пятна-афиши на хмурых фасадах городских домов. Как это хорошо — расцвечивать сумрачный город веселыми пятнами! Я в душе посвятил этот номер Илге.

Потом, однажды, я решил рискнуть... Среди балансирующих слонов и плясунов-медведей я наклеил беленький листок со словами:

«Люди! Будьте смелее а борьбе — лягавые боятся смелых! Возьмемся за руки, вместе нас не сломит никто! Да здравствует народная власть!»

Эти слова придумал я сам.

Мне повезло. В тот вечер о цирке не было полицейских. Ничего не заметил и хозяин манежа. А галерка, ахнув единой грудью, разразилась аплодисментами одобрения.

Но потом, когда я уже смывал грим в своей каморке за кулисами, появился мой друг, инспектор манежа Стронг. Он сказал очень строго:

— Если ты хочешь работать с нами, Карл, не зарывайся. Никому не нужна дерзость одиночки. Кустарщина вредна. Своей глупой лихостью ты можешь завалить дело.

И дал мне первое серьезное задание. И я больше никогда мс наклеивал белый листок с лихими словами, хотя они и рвались из самого моего сердца.

... Такова история моего "Расклейщика афиш". Я берегу этот номер. Работаю его всю свою актерскую жизнь.

... Итак, лесенка сдвинута, еще два-три пируэта под наивные звуки оркестра — и...

Слева из-за колонны пристально следят за мной два глаза. Чужих. Холодных. Исполненных оскорбительного любопытства. В руках молодого моряка гвоздики. Их пламенные головки выглядывают из грубой оберточной бумаги. Чужие глаза... Чужие..,

Что это вдруг зазвенело, рассыпалось? Что это вонзилось в мозг? Нет, такой жест вовсе не нужен по ходу репризы. Судорога пробегает по лицу клоуна. Набеленная, веселая маска — и судорога страдания. Пауза. Публика не терпит пауз. Надо кончать репризу. Но нет сил уйти из-под этих холодных, страшно далеких глаз...

Рушится мир. Падает со звоном ведро. Темнота...

...И вот они сидят, трое мужчин, в просто обставленной квартире артиста— Карл, его друг Павел Строганое и этот иностранный моряк, который так упорно добивался свидания с Саулитисом.

Оказывается он недурно говорит по-русски. И его действительно зовут Ивар. Ивар Гюнт. Ну и что? Среди ваших знакомых наверняка есть какой-нибудь Ивар? его матушка — очень богатый человек. И человек строгих нравов. О, она рвала бы на себе волосы, если б узнала, что он, ее сын, свел знакомство с комедиантом. Миль пардон. Он. кажется, что-то сказал не так? Но ведь о вашей стране в цирк ходят самые порядочные люди. Комильфо.

Юноша быстро хмелел. Говорил он один. Его все более заносило.

Вы спрашиваете, почему он трижды приходил на представление? Это забавный анекдот. Видите ли, у него есть хобби: он собирает автографы необыкновенных людей. Уже имеет почти пятьсот. Есть даже роспись сиамских близнецов. Есть закорючка, поставленная сумасшедшим, возомнившим себя Адольфом Гитлером. Есть автограф самого старого жителя Швеции. И есть — президентки общества девственниц. А вот получить автограф клоуна, просто не приходило в голову. Оказывается, и такая разновидность знаменитостей существует. Миль пардон, он, кажется, опять сказал что-то бестактное?

Так вот. Когда они сошли на берег, спросили гида, есть ли знаменитости в городе. Каких только фамилий тот не назвал! И какой-то, простите, доярки из пригородного хозяйства. И профессора органической химии. И балерины. И токаря. И, представьте, клоуна, мима. Разве это не забавно? Подумать только— доже Рыжий выбился у вас в знаменитости!

— Так вы хотите знать, почему я трижды приходил в цирк? — говорит он. — Очень просто. Первый раз — за автографом. Да и как-то не решился перешагнуть рубикон. Уж очень серьезно, уважительно з вашем цирке относятся к этому артисту. И еще... Честно говоря, понравилось выступление. Пришел вторично. Ну, думаю, обязательно заполучу подпись. Если надо — заплачу. Но вы как-то очень странно смотрели в мою сторону. И мне опять недостало решимости. Вообще-то я человек дела. Но иногда, особенно когда трезв, не лишен чувствительности.

Решил познакомиться с вами, подарив цветы. Вот и пришел с гвоздиками в третий раз. Перестал бы себя уважать, если бы и на этот раз спасовал. Да тут почему-то вам стало дурно.

Меня поразила публика: все эти люди — а среди них не было ни одного оборванца — от всей души волновались за клоуна. Многие хлынули на арену и на руках вынесли вес. Кто-то крирал, что он врач, пробиваясь вперед. И я понял — вовсе не потому, что он хотел на вас заработать. Вас в самом дело любит публика, господин Рыжий...

Карл молчит. Лейтенант явно выдохся. Он внезапно скучнеет, начинает зевать. Повел Строганов заботливо смотрит на друга: не слишком ли утомил его болтливый посетитель?

Наконец мягко, почти нежно старый клоун кладет свою большую руку на колено гостя. И говорит задумчиво:

— Ах, как много на свете всяких Иверов. И сторых, глупых клоунов Карлов... И как редко на свете случается чудо.

Прошу прощения, я неважно себя чувствую после этого случая на манеже. Пора расставаться. До и вам, лейтенант, видно, нечего больше сказать. Давайте я поставлю свою подпись для вашей коллекции. Здесь? Извольте. Я написал так: «Рыжий. Уважаемый человек из страны Советов. Карл Саулитис». Устраивает?

Ничего, ничего, молодой человек, не смущайтесь. Когда вылезаешь из темного подвала на солнце, всегда сначала слепнешь. Это проходит. Приезжайте к ном еще. Я уверен — ваши глаза могут привыкнуть к дневному свету и начнут различать, что к чему.

...Стихли шаги гостей. Только завядшие гвоздики остались на столе. А над столом — в старой самодельной раме фотография мальчугана в матросском костюмчике. Этакий маленький лорд Фаунтлерой. Очень важный. Серьезный. С ржаным чубом над тоненькой бровью. И с большой родинкой на правой щеке.

Что бы там ни говорили доктора, завтра Карл Соулитис снова выйдет на арену. И снова будет исполнять свою любимую репризу — Расклейщик афиши. Это же так хорошо — веселые солнечные пятна на серой стене!

Ольга Маркова

оставить комментарий

 

 


© Ruscircus.ru, 2004-2013. При перепечатки текстов и фотографий, либо цитировании материалов гиперссылка на сайт www.ruscircus.ru обязательна.      Яндекс цитирования Rambler's Top100