Перелистывая старые афиши
1. ДЕБЮТ В XАРЬКОВЕ
1922 год. Киев. В продолжение всей зимы в трудных условиях репетируем новый номер — «Римские гладиаторы». В нем трое участников: Мария Ширай, Виктор Островский и я. Больших трудов стоило нам сделать аппарат и костюмы. Почти все смастерили сами. «Римские шлемы» изготовили из пожарных касок, украшенных султанами из сапожных щеток; «доспехи» — из мешковины, покрыв ее золотой краской и обшив блестящими солдатскими пуговицами. Римскую обувь сшили из ремешков.
Взыскательный критик нашел бы некоторые странности в оформлении нашего номера, но мы сами знали, что подлинные римские гладиаторы совсем не то, что римские гладиаторы в цирке. Чем больше блестели костюмы, тем они в то время считались лучше — так было общепринято, так думали и мы... Технически номер был отработан неплохо. Внешний вид, наверное, тоже недурен, все молодые — всем вместе не было и шестидесяти лет!..
Приближался летний сезон, и мы решили, что готовы к выступлениям, что пора оправдать наши труды и расходы, нашу предельно скромную, полную лишений жизнь, которую мы вели зимой во имя создания своего номера. Но тут перед нами встал самый трудный, самый сложный а то время вопрос: где найти работу? Обратились в Посредрабис. Там ответили уклончиво: нас никто не знал. Порекомендовали самим списаться с антрепренерами, дали ряд адресов в Харькове, Одессе, Ростове. Решили написать во все места. Долго составляли послания, снова и снова переписывая их.
Никогда еще нам не приходилось сочинять такие волнующие фразы!.. Наконец письма написаны, запечатаны, и мы всей «труппой» идем сдавать их на почту — конечно, заказными... Разослав письма, мы принялись репетировать до изнеможения. Между репетициями высчитывали, сколько будут идти письма туда, сколько обратно, сколько времени директора будут обдумывать ответ, — а вдруг пошлют не заказным, и письма пропадут... Время тянулось... Прошли все намеченные сроки. С перебоями сердца встречали мы каждый день почтальона. Ни одного ответа...
Настроение падало с каждым днем, и вдруг.,, получаем ответ! Правда, это была самая обыкновенная почтовая открытка (мы думали, что директора отвечают на фирменных бланках). Открытка была из Харькова, и в ней некто Д. извещал нас, что он может пригласить нас на пятнадцать гастролей с правом пролонгации (продления), на таких-то условиях. Мы воспрянули духом: один сознательный директор нашелся! Слова-то какие! Гастроли! Пролонгация! Несмотря на то, что цифра, предложенная нам, была в три раза меньше той скромной цифры, которую мы запрашивали, мы, ни секунды не раздумывая, решили ехать...
Партнер Виктор Островский с наигранным безразличием уже начал говорить всем своим знакомым, будто бы мы получили несколько предложений, но пока... не сходимся в условиях... «Держим марку», — таково было тогда обычное выражение артистов, временно сидевших без работы. Узнали цену билетов до Харькова, конечно, самых дешевых и выяснили, что нам ничего не остается, как снести что-нибудь на толкучку. Захватили мой мольберт, краски и несколько написанных мною картин, которые, к нашему удивлению, купил какой-то чудак. На следующий день мы погрузились в харьковский поезд.
Денег хватило не только на билеты, но и на скромное продовольствие. Нам казалось, что ехали мы не на еле ползущем «максиме», а летели на крыльях радужной мечты о грядущих успехах на артистическом поприще... И единственное, что огорчало, — это наш совершенно не артистический вид. У нас не было ни приличных костюмов, ни даже сносной обуви. Все расчеты были построены на том, чтобы хоть как-нибудь приодеться на «дорожные», которые мы надеялись получить. К тому же скоро станет теплее, лето не за горами. Из-за словоохотливости моего партнера весь вагон узнал, что едут цирковые артисты и на нас посматривали с опаской, особенно на большую корзину, из которой торчали детали нашего аппарата и вылезали прикрепленные к нему тросы. Наконец Харьков. Мы у цели! Извозчики лихо развозили пассажиров.
Множество возчиков с ручными повозками и тележками предлагали свои услуги. Невдалеке на заборе мы увидели большие афиши. Подошли, стали искать «свой сад». Афиш было много. Садов тоже. Нашли афишу «нашего» сада. Читаем: певицы, танцоры, авторы-куплетисты... Ни одного циркового номера. Нашей фамилии нет, но мы решили, что строки внизу: «еженедельно новые номера» — могут иметь прямое отношение и к нам... На извозчика у нас, конечно, не было. Весь наш багаж — плетеная корзина, из которой торчала деталь нашего аппарата, — железная труба. Крышка не закрывалась и сидела как-то боком, как лихая шляпа у франта. Перевязана она была веревкой, которой на всю корзину не хватило, почему к веревке добавлен был мой солдатский пояс. Неплохо, конечно, было бы подкатить к саду на резиновых шинах, но...
Мы решили пробраться в сад незаметно, спрятать где-нибудь нашу корзину и явиться к директору в «дорожном» виде, как бы не успев переодеться. Узнали, что сад близко, на улице, которая шла от вокзала в центр города. Взяв корзину за ушки, мы двинулись с твердым намерением завоевать харьковскую публику своим номером «римских гладиаторов», хотя с виду мы совсем не походили на завоевателей. Видим разукрашенный плакатами и фотографиями вход в сад. Рванулись к нему,.. Оказался не наш. Пошли дальше. Читаем над воротами какого-то двора: «Летний сад». Наш! За воротами нас ожидало разочарование... Где же сад? Его не было. Был двор, во дворе шесть-семь каштанов. Сбоку, у забора, вдоль двора тянулась загородка, за которой виднелись скамейки, и, наконец, за скамейками — эстрада. Ну, думаем, была бы эстрада, это главное, деревья только мешают. Поставив корзину у одного из каштанов, мы двинулись к ограде, С эстрады доносились звуки рояля.
Пожилой низенький человечек, надвинув котелок на лоб (тогда их еще носили), что-то пел и странно подтанцовывал на месте, перекидывая одну ногу через другую. Несколько человек в шляпах и с тросточками сидели в первых рядах и громко разговаривали. Один из сидящих встал, направился в нашу сторону, оглядел нас с изумлением и спросил: — Вам чего, детки?.. — Нам директора...— сказали мы все вместе. - Я директор... — сказал он улыбаясь.— В чем дело? - Мы вам писали... Вы нам отвечали... Мы вам предлагали, — говорил я, пытаясь достать его открытку, от волнения не попадая рукой в карман. Наконец нашел и вручил ее директору, а за ней и телеграмму с согласием на оплату нашего проезда. — Ага! Артисты, — сказал он, взглянув на нашу корзину... — Из Киева? Гладиаторы? Хорошо...
Почему не известили, что выезжаете? Мы обмерли... Разве нужно извещать? - Мы послали телеграмму, — сказал я неуверенно. - Не получал, — сказал директор. — Жить у вас есть где? - Нет, мы первый раз в Харькове... - Хорошо, будете жить здесь же, в гостинице. Пойдемте. В доме, окружавшем сад, размещалась большая гостиница с рестораном и открытой верандой. Мы зашли в контору вслед за директором. - Дайте номер приехавшим артистам, — сказал он кому-то за окошком. - Какой? — спросил голос... - Наверху, — ответил директор после некоторой паузы.
— На четвертом этаже... Директор заявил, что нам следует начать завтра и нужно сговориться с дирижером оркестра. Узнав, что у нас есть аппарат, который необходимо подвесить на сцене, директор выразил неудовольствие, но я успокоил его: — Аппарат маленький, легкий... По всему было видно, что директор уже не рад, что связался с нами. Хотя его сад мало походил на сад, все же он очень хорошо посещался. Решающую роль играл ресторан, столики стояли на открытой веранде, получалось что-то вроде варьете. Заметив через окно, что репетиция кончилась и все разошлись, мы решили подвесить свой аппарат. Неловко было тащить наш реквизит через гостиницу, и мы решили опустить все наше имущество через окно, прямо в сад. Связав все вместе веревкой, так что получился узел вроде какого-то огромного паука, мы начали опускать его с нашего четвертого этажа. Вдруг раздался женский вопль. Наш «паук» перепугал кого-то в номере под нами.
От неожиданности мы упустили веревку, и груз загремел по подоконникам трех этажей. Красные от волнения, мы бросились вниз и, схватив аппарат, втащили его на сцену. Сцена, грубо сколоченная, к счастью, была достаточно прочной, чтобы удержать наш аппарат: балки крепкие и высота подходящая для работы. Переговоры с дирижером мы поручили партнерше. Нам обязательно нужна была оркестровая репетиция, так как весь номер был построен на музыке. Нашей гордостью была собственная, специально для номера написанная музыка. В те времена это, кажется, было редкостью. Через два часа аппарат висел, натянутый тросами, как арфа. Мы прошли несколько раз мизансцены всего номера и разметили места на сцене, так как номер готовился в расчете на арену, а не на эстраду. Несколько раз прошли номер — все было хорошо.
Несмотря на переезд, волнения и на то, что мы с утра еще не ели, какой-то внутренний подъем внушал нам уверенность, что мы не так уж плохи. Оркестровой репетиции мы не добились. Дирижер, равнодушно взглянув на наши ноты, заявил, что он успеет провести репетицию завтра утром. Мы скрылись в нашем скромном маленьком номере и с нетерпением начали ждать вечера, чтобы посмотреть программу и узнать, с кем нам придется выступать. Вечером сад преобразился. Зажглись фонари и лампочки, заиграл оркестр, начала подходить публика. Оркестр залихватски заиграл «Очи черные», «Хризантемы в саду» и «Вова приспособился в беде». «Сад», в котором нам предстояло выступать, был местом, где веселились нэпманы Харькова. Раздались звонки. Мы смотрели через окно, так как спуститься в сад не решились.
На сцену выпорхнул конферансье, назвал свою фамилию, рассказал, где он живет, что он совсем холостой, — и программа началась. Толстенький человечек, танцевавший утром, исполнял еврейские жанровые песенки и танцы. Какая-то певица пела цыганские романсы, два блондина с тросточками отбивали чечетку, балерина танцевала голландский танец, певец с неопределенным голосом страстно пел: «Отцвели уж давно хризантемы в саду»... Гвоздем программы был широко разрекламированный автор-юморист Николай Креминский. Он пел, танцевал, рассказывал анекдоты, нюхал огромную хризантему в своей петлице, ежеминутно прикладывал к губам белоснежный платочек, элегантным жестом прятал половину его в кармашек своего фрака и вообще чувствовал себя на сцене как дома. Потом опять певец с внешностью баса пел тенором о чем-то грустном... Двое танцоров танцевали, как объявил конферансье, «танец настоящих парижских апашей».
«Парижские апаши» имели успех и бисировали «Танго смерти». — Посредственно! — безапелляционно изрекла Мария Ширай после окончания программы, и это нас немного ободрило, так какими считали ее авторитетом в вопросах искусства. — Ничего, друзья, мы им покажем, не волнуйтесь, — самоуверенно заявила она, когда мы начали делить остатки нашего скромного дорожного продовольствия. ...Настало утро, Только тот, кто сам пережил муки ожидания перед своим первым дебютом, поймет, как мы чувствовали себя в эти последние часы. Виктор, как только проснулся, нервно выскочил из кровати и сразу ко мне: — Давайте порепетируем стойку на руках. — Да умойтесь вы, — запротестовала Мария. — Давайте, — нервно просил меня партнер. Я лег, и Виктор, схватив мои руки, выжал стойку, причем руки его мелко тряслись. — Мне показалось, — сказал он, — что я вдруг разучился стоять на руках... В двенадцать часов мы отправились на оркестровую репетицию, но никого еще не было. Мы снова несколько раз повторили весь номер. Когда явились музыканты и расселись по местам, началась репетиция.
Музыканты, видно, были удивлены нашим видом и многозначительно перемигивались, но мы не обращали на это внимания. Чтобы не уронить достоинства перед музыкантами, репетировали, что называется, «вполголоса», как заправские артисты. Договорились с монтером относительно света. Режиссер, он же и вчерашний конферансье, пришел и вывесил программу вечернего представления. Мы стояли первым номером. В нас явно не верили. - Нет ли у вас ковра? — спросил я у режиссера. — Ковра? — удивленно переспросил он. В оркестре кто-то засмеялся, — Ковра, к сожалению, нет, — ответил режиссер. — Ну нет, так нет — обойдемся... Нам отвели гардероб, и мы были горды без меры. Кругом зеркала, ящички, особый театральный запах пудры, грима, лака... Нам казалось, что так пахнет слава, и этот затхлый аромат кулис мы не променяли бы тогда ни на какие запахи цветов... Мы были в нерешительности: удобно до дебюта просить дорожные или нет? Я был против.
Партнер высказывался неопределенно. Но положение наше было трудное, и Мария Ширай, вызвавшись выручить нас, отправилась к директору. Через несколько минут вернулась. — Мы спасены! Пишите скорее счет, — сказала она, — давайте билеты... Через полчаса мы сидели в маленькой столовой, впервые за эту неделю наслаждаясь настоящим обедом. Программа начиналась в девять вечера. Но уже с пяти часов нас начало трясти. Каждые десять минут партнер выскакивал в коридор и смотрел на часы — не опоздать бы! Мы положительно не находили себе места, В семь часов мы уже были в гардеробной и начали гримироваться. Постепенно стали собираться музыканты. — Ну как тебе понравились эти чудаки? — услышали мы голос одного из них. — Сегодня сыграем им похоронный марш... Любители! Мы притаились.
Страшная минута приближалась. Первый звонок прогремел, как гром; мы переглянулись и начали пудриться в десятый раз. Виктор поминутно просил подержать его руки в руке, проверить, не разучился ли он держать стойку. Руки у него дрожали сильнее, чем утром, но может быть, дрожали и мои руки... Второй звонок. — Где эти гладиаторы? — послышался голос наверху. — Пошли, — хотел бодро сказать я, но не узнал собственного голоса, настолько глухо он прозвучал. Спотыкаясь, мы двинулись на сцену. — У вас все готово? — кинулся к нам конферансье... — Готово. —А как вас объявлять? Я сказал. — Римские? — переспросил он. — Римские, — ответил я, как будто оправдываясь... — Ну ладно, посмотрим... Давайте третий звонок! — закричал он. Мы бросились на свои места. Начинался наш номер тем, что я выносил партнершу на руках — я ее похитил! Она без чувств. Потом она приходила в себя и хотела убежать, но я загораживал ей дорогу. Желая меня задобрить, она начинала танцевать...
Зазвонил третий звонок. Вспыхнули софиты — яркий свет заставил меня вздрогнуть. Во всех кулисах появились любопытные лица артистов. Новый номер... Эстрадная братия знает друг друга по многу лет, а тут какие-то Ширай, о которых никто и не слышал. — Начинаем, — прошипел конферансье и выпорхнул на авансцену. Он начал рассказывать зрителям, что сегодня хорошая погода, что главное дело не в количестве, а в качестве публики, что публика отличная и т. д. Я плохо разбирал, что он говорил, и, думая, что он уже закончил, несколько раз брал партнершу на руки — и снова опускал на пол. Я был в каком-то трансе. Взглянув через сцену на партнера, я увидел, что он не может вспомнить, в какой руке следует держать копье, а в какой — щит, и бесконечно перекладывает их из руки в руку. Вдруг я услышал нашу фамилию. Занавес пошел, и открылась как бы огромная пасть, в которой освещенные зрители первых рядов были похожи на зубы — огромные зубы! В эту пасть мы должны были ринуться. Заиграл оркестр, но я не узнал нашу музыку. — Ну пошли, давай, — зашептала партнерша, обняв меня за шею.
Машинально подхватив ее, я рванулся вперед, как в холодную воду, и чуть не опрокинул конферансье. То, что наш номер начинался с небольшого вступительного действия, помогло мне постепенно взять себя в руки. Партнерша начала танец. Танцевала она профессионально, и это сразу задало тон номеру. Потом мы показали несколько «поддержек», которые тогда были не по плечу обычным танцорам, и встретили одобрение. Потом выскочил (именно выскочил, как во время пожара) Виктор Островский. Какой-то металлической нашлепкой на щите он зацепился за материю мягкой кулисы, и кулиса вытянулась вслед за ним. Дернув щит и отцепившись от кулисы, он сбил набок свою каску. Не поправляя ее, так как обе руки у него были заняты, он лихо бросился в «бой»! Несколько неподвижных «пластических» поз, фехтование, и я, победив, наступаю ему на грудь ногой! «Пролог» кончился. «Убитый» встает, мы раскланиваемся.
Пока все в порядке! Отходим к своим жертвенникам, снимаем каски, плащи и доспехи, остаемся в цирковых костюмах и начинаем работу. — Все хорошо, все хорошо, все хорошо, — шепчет партнер. — Да замолчите, не разговаривайте на сцене, — шепчу я в ответ. — Тише, — шепчет нам Мария Ширай. Старались мы не за страх, а за совесть, и, если было бы нужно отработали бы номер десять раз без передышки. Дирижер уже подмигивал нам как лучший друг. Одним словом, мы «прошли», как говорят, в актерской среде. — Я же говорил, что не нужно волноваться, — изрек мой партнер, как только дверь нашего гардероба закрылась и мы, радостные, начали преображаться из римлян в бедных современников конферансье.
Мы были на верху блаженства. Программа продолжалась. Мы сложили наши сценические костюмы и шепотом делились впечатлениями. Выйти в сад мы постеснялись и просидели за сценой, пока не кончилась программа. Дома у нас был пир горой, и мы были полны самых радостных мыслей. Назавтра наш номер уже завершал программу. Наш дебют был единственным случаем, когда мы были поставлены первым номером. На сцене появился ковер. Из Харькова мы уехали не скоро, так как получили предложения от ряда эстрадных организаций, а вскоре и от Центрального управления государственных цирков. С вступлением в цирк начался новый период в нашей артистической жизни.
А.Ширай
Журнал «Советский цирк» декабрь 1957 г
|
RSS 
