В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ    
 







                  администрация сайта
                       +7(964) 645-70-54

                       info@ruscircus.ru

Перелистывая старые афиши


 1. ДЕБЮТ В XАРЬКОВЕ

1922 год. Киев. В продолжение всей зимы в трудных условиях репетируем новый номер — «Римские гладиаторы». В нем трое уча­стников: Мария Ширай, Виктор Островский и я. Больших трудов стоило нам сделать аппарат и костюмы. Почти все смастерили сами. «Римские шлемы» изготовили из пожарных касок, украшенных султанами из сапожных щеток; «доспехи» — из мешковины, покрыв ее золотой краской и обшив блестящими сол­датскими пуговицами. Римскую обувь сшили из ремешков.

Взыскательный критик нашел бы некоторые странности в оформ­лении нашего номера, но мы сами знали, что подлинные римские гладиаторы совсем не то, что римские гладиаторы в цирке. Чем больше блестели костюмы, тем они в то время считались лучше — так было общепринято, так думали и мы... Технически номер был отработан неплохо. Внешний вид, навер­ное, тоже недурен, все молодые — всем вместе не было и шести­десяти лет!..

Приближался летний сезон, и мы решили, что готовы к выступ­лениям, что пора оправдать наши труды и расходы, нашу предельно скромную, полную лишений жизнь, которую мы вели зимой во имя создания своего номера. Но тут перед нами встал самый трудный, самый сложный а то время вопрос: где найти работу? Обратились в Посредрабис. Там ответили уклончиво: нас никто не знал. Порекомендовали самим списаться с антрепренерами, дали ряд адресов в Харькове, Одессе, Ростове. Решили написать во все места. Долго составляли послания, сно­ва и снова переписывая их.

Никогда еще нам не приходилось сочи­нять такие волнующие фразы!.. Наконец письма написаны, запеча­таны, и мы всей «труппой» идем сдавать их на почту — конечно, за­казными... Разослав письма, мы принялись репетировать до изнемо­жения. Между репетициями высчитывали, сколько будут идти письма туда, сколько обратно, сколько времени директора будут обдумывать ответ, — а вдруг пошлют не заказным, и письма пропадут... Время тянулось... Прошли все намеченные сроки. С перебоя­ми сердца встречали мы каждый день почтальона. Ни одного от­вета...

Настроение падало с каждым днем, и вдруг.,, получаем ответ! Правда, это была самая обыкновенная почтовая открытка (мы думали, что директора отвечают на фирменных бланках). Открытка была из Харькова, и в ней некто Д. извещал нас, что он может при­гласить нас на пятнадцать гастролей с правом пролонгации (про­дления), на таких-то условиях. Мы воспрянули духом: один сознательный директор нашелся! Слова-то какие! Гастроли! Пролонгация! Несмотря на то, что цифра, предложенная нам, была в три раза меньше той скромной цифры, которую мы запрашивали, мы, ни секунды не раздумывая, решили ехать...

Партнер Виктор Островский с наигранным безразличием уже начал говорить всем своим знакомым, будто бы мы получили не­сколько предложений, но пока... не сходимся в условиях... «Держим марку», — таково было тогда обычное выражение артистов, вре­менно сидевших без работы. Узнали цену билетов до Харькова, конечно, самых дешевых и выяснили, что нам ничего не остается, как снести что-нибудь на тол­кучку. Захватили мой мольберт, краски и несколько написанных мною картин, которые, к нашему удивлению, купил какой-то чудак. На следующий день мы погрузились в харьковский поезд.

Де­нег хватило не только на билеты, но и на скромное продовольствие. Нам казалось, что ехали мы не на еле ползущем «максиме», а летели на крыльях радужной мечты о грядущих успехах на арти­стическом поприще... И единственное, что огорчало, — это наш совершенно не артистический вид. У нас не было ни приличных костюмов, ни даже сносной обуви. Все расчеты были построены на том, чтобы хоть как-нибудь приодеться на «дорожные», которые мы надеялись получить. К тому же скоро станет теплее, лето не за горами. Из-за словоохотливости моего партнера весь вагон узнал, что едут цирковые артисты и на нас посматривали с опаской, особенно на большую корзину, из которой торчали детали нашего аппарата и вылезали прикрепленные к нему тросы. Наконец Харьков. Мы у цели! Извозчики лихо развозили пас­сажиров.

Множество возчиков с ручными повозками и тележками предлагали свои услуги. Невдалеке на заборе мы увидели большие афиши. Подошли, стали искать «свой сад». Афиш было много. Садов тоже. Нашли афи­шу «нашего» сада. Читаем: певицы, танцоры, авторы-куплетисты... Ни одного циркового номера. Нашей фамилии нет, но мы решили, что строки внизу: «еженедельно новые номера» — могут иметь прямое отношение и к нам... На извозчика у нас, конечно, не было. Весь наш багаж — пле­теная корзина, из которой торчала деталь нашего аппарата, — же­лезная труба. Крышка не закрывалась и сидела как-то боком, как лихая шляпа у франта. Перевязана она была веревкой, которой на всю корзину не хватило, почему к веревке добавлен был мой сол­датский пояс. Неплохо, конечно, было бы подкатить к саду на резиновых шинах, но...

Мы решили пробраться в сад не­заметно, спрятать где-нибудь нашу корзину и явиться к директору в «дорожном» виде, как бы не успев переодеться. Узнали, что сад близко, на ули­це, которая шла от вокзала в центр города. Взяв корзину за ушки, мы дви­нулись с твердым намерением завое­вать харьковскую публику своим но­мером «римских гладиаторов», хо­тя с виду мы совсем не походили на завоевателей. Видим разукрашенный плакатами и фотографиями вход в сад. Рванулись к нему,.. Оказался не наш. Пошли дальше. Читаем над во­ротами какого-то двора: «Летний сад». Наш! За воротами нас ожидало разо­чарование... Где же сад? Его не было. Был двор, во дворе шесть-семь каш­танов. Сбоку, у забора, вдоль двора тянулась загородка, за которой вид­нелись скамейки, и, наконец, за ска­мейками — эстрада. Ну, думаем, была бы эстрада, это главное, деревья только ме­шают. Поставив корзину у одного из каштанов, мы двинулись к ог­раде, С эстрады доносились звуки рояля.

 Пожилой низенький чело­вечек, надвинув котелок на лоб (тогда их еще носили), что-то пел и странно подтанцовывал на месте, перекидывая одну ногу через другую. Несколько человек в шляпах и с тросточками сидели в первых рядах и громко разговаривали. Один из сидящих встал, направился в нашу сторону, оглядел нас с изумлением и спросил: — Вам чего, детки?.. — Нам директора...— сказали мы все вместе. - Я директор... — сказал он улыбаясь.— В чем дело? - Мы вам писали... Вы нам отвечали... Мы вам предлагали, — говорил я, пытаясь достать его открытку, от волнения не попа­дая рукой в карман. Наконец нашел и вручил ее директору, а за ней и телеграмму с согласием на оплату нашего проезда. — Ага! Артисты, — сказал он, взглянув на нашу корзину... — Из Киева? Гладиаторы? Хорошо...

Почему не известили, что выезжаете? Мы обмерли... Разве нужно извещать? - Мы послали телеграмму, — сказал я неуверенно. - Не получал, — сказал директор. — Жить у вас есть где? - Нет, мы первый раз в Харькове... - Хорошо, будете жить здесь же, в гостинице. Пойдемте. В доме, окружавшем сад, размещалась большая гостиница с ре­стораном и открытой верандой. Мы зашли в контору вслед за ди­ректором. - Дайте номер приехавшим артистам, — сказал он кому-то за окошком. - Какой? — спросил голос... - Наверху, — ответил директор после некоторой паузы.

— На четвертом этаже... Директор заявил, что нам следует начать завтра и нужно сго­вориться с дирижером оркестра. Узнав, что у нас есть аппарат, ко­торый необходимо подвесить на сцене, директор выразил неудо­вольствие, но я успокоил его: — Аппарат маленький, легкий... По всему было видно, что директор уже не рад, что связал­ся с нами. Хотя его сад мало походил на сад, все же он очень хо­рошо посещался. Решающую роль играл ресторан, столики стояли на открытой веранде, получалось что-то вроде варьете. Заметив через окно, что репетиция кончилась и все разошлись, мы решили подвесить свой аппарат. Неловко было тащить наш реквизит через гостиницу, и мы ре­шили опустить все наше имущество через окно, прямо в сад. Свя­зав все вместе веревкой, так что получился узел вроде какого-то огромного паука, мы начали опускать его с нашего четвертого этажа. Вдруг раздался женский вопль. Наш «паук» перепугал кого-то в номере под нами.

От неожиданности мы упустили веревку, и груз загремел по подоконникам трех этажей. Красные от волнения, мы бросились вниз и, схватив аппарат, втащили его на сцену. Сцена, грубо сколоченная, к счастью, была достаточно прочной, чтобы удержать наш аппарат: балки крепкие и высота подходящая для работы. Переговоры с дирижером мы поручили партнерше. Нам обязательно нужна была оркестровая репетиция, так как весь номер был построен на музыке. Нашей гордостью была собствен­ная, специально для номера написанная музыка. В те времена это, кажется, было редкостью. Через два часа аппарат висел, натянутый тросами, как арфа. Мы прошли несколько раз мизансцены всего но­мера и разметили места на сцене, так как номер готовился в ра­счете на арену, а не на эстраду. Несколько раз прошли номер — все было хорошо.

Несмотря на переезд, волнения и на то, что мы с утра еще не ели, какой-то внутренний подъем внушал нам уверенность, что мы не так уж плохи. Оркестровой репетиции мы не добились. Дирижер, равнодуш­но взглянув на наши ноты, заявил, что он успеет провести репети­цию завтра утром. Мы скрылись в нашем скромном маленьком номере и с нетер­пением начали ждать вечера, чтобы посмотреть программу и узнать, с кем нам придется выступать. Вечером сад преобразился. Зажглись фонари и лампочки, за­играл оркестр, начала подходить публика. Оркестр залихватски заиграл «Очи черные», «Хризантемы в саду» и «Вова приспособился в беде». «Сад», в котором нам предстояло выступать, был местом, где веселились нэпманы Харькова. Раздались звонки. Мы смотрели через окно, так как спуститься в сад не решились.

На сцену выпорхнул конферансье, назвал свою фамилию, рас­сказал, где он живет, что он совсем холостой, — и программа на­чалась. Толстенький человечек, танцевавший утром, исполнял еврейские жанровые песенки и танцы. Какая-то певица пела цыганские роман­сы, два блондина с тросточками отбивали чечетку, балерина танцевала голландский танец, певец с неопределенным голосом страстно пел: «Отцвели уж давно хризантемы в саду»... Гвоздем программы был широко разрекламированный автор-юморист Николай Креминский. Он пел, танцевал, рассказывал анекдоты, нюхал огромную хризан­тему в своей петлице, ежеминутно прикладывал к губам белоснеж­ный платочек, элегантным жестом прятал половину его в кармашек своего фрака и вообще чувствовал себя на сцене как дома. Потом опять певец с внешностью баса пел тенором о чем-то грустном... Двое танцоров танцевали, как объявил конферансье, «танец настоящих парижских апашей».

«Парижские апаши» имели успех и бисировали «Танго смерти». — Посредственно! — безапелляционно изрекла Мария Ширай после окончания программы, и это нас немного ободрило, так какими считали ее авторитетом в вопросах искусства. — Ничего, друзья, мы им покажем, не волнуйтесь, — самоуве­ренно заявила она, когда мы начали делить остатки нашего скром­ного дорожного продовольствия. ...Настало утро, Только тот, кто сам пережил муки ожидания перед своим первым дебютом, поймет, как мы чувствовали себя в эти последние часы. Виктор, как только проснулся, нервно выскочил из кровати и сразу ко мне: — Давайте порепетируем стойку на руках. — Да умойтесь вы, — запротестовала Мария. — Давайте, — нервно просил меня партнер. Я лег, и Виктор, схватив мои руки, выжал стойку, причем руки его мелко тряслись. — Мне показалось, — сказал он, — что я вдруг разучился стоять на руках... В двенадцать часов мы отправились на оркестровую репети­цию, но никого еще не было. Мы снова несколько раз повторили весь номер. Когда явились музыканты и расселись по местам, началась ре­петиция.

Музыканты, видно, были удивлены нашим видом и много­значительно перемигивались, но мы не обращали на это внимания. Чтобы не уронить достоинства перед музыкантами, репетировали, что называется, «вполголоса», как заправские артисты. Договорились с монтером относительно света. Режиссер, он же и вчерашний конферансье, пришел и вывесил программу вечернего представления. Мы стояли первым номером. В нас явно не верили. - Нет ли у вас ковра? — спросил я у режиссера. — Ковра? — удивленно переспросил он. В оркестре кто-то за­смеялся, — Ковра, к сожалению, нет, — ответил режиссер. — Ну нет, так нет — обойдемся... Нам отвели гардероб, и мы были горды без меры. Кругом зеркала, ящички, особый театральный запах пудры, грима, лака... Нам казалось, что так пахнет слава, и этот затхлый аромат кулис мы не променяли бы тогда ни на какие запахи цветов... Мы были в нерешительности: удобно до дебюта просить до­рожные или нет? Я был против.

Партнер высказывался неопределен­но. Но положение наше было трудное, и Мария Ширай, вызвавшись выручить нас, отправилась к директору. Через несколько минут вер­нулась. — Мы спасены! Пишите скорее счет, — сказала она, — давайте билеты... Через полчаса мы сидели в маленькой столовой, впервые за эту неделю наслаждаясь настоящим обедом. Программа начиналась в девять вечера. Но уже с пяти часов нас начало трясти. Каждые десять минут партнер выскакивал в ко­ридор и смотрел на часы — не опоздать бы! Мы положительно не находили себе места, В семь часов мы уже были в гардеробной и начали гримироваться. Постепенно стали собираться музыканты. — Ну как тебе понравились эти чудаки? — услышали мы голос одного из них. — Сегодня сыграем им похоронный марш... Люби­тели! Мы притаились.

Страшная минута приближалась. Первый звонок прогремел, как гром; мы переглянулись и начали пудриться в десятый раз. Виктор поминутно просил подержать его руки в руке, проверить, не раз­учился ли он держать стойку. Руки у него дрожали сильнее, чем утром, но может быть, дрожали и мои руки... Второй звонок. — Где эти гладиаторы? — послышался голос наверху. — Пошли, — хотел бодро сказать я, но не узнал собственного голоса, настолько глухо он прозвучал. Спотыкаясь, мы двинулись на сцену. — У вас все готово? — кинулся к нам конферансье... — Готово. —А как вас объявлять? Я сказал. — Римские? — переспросил он. — Римские, — ответил я, как будто оправдываясь... — Ну ладно, посмотрим... Давайте третий звонок! — закри­чал он. Мы бросились на свои места. Начинался наш номер тем, что я выносил партнершу на руках — я ее похитил! Она без чувств. Потом она приходила в себя и хоте­ла убежать, но я загораживал ей дорогу. Желая меня задобрить, она начинала танцевать...

Зазвонил третий звонок. Вспыхнули софиты — яркий свет заставил меня вздрогнуть. Во всех кулисах появились любопытные лица ар­тистов. Новый номер... Эстрадная братия знает друг друга по многу лет, а тут какие-то Ширай, о которых никто и не слышал. — Начинаем, — прошипел конферансье и выпорхнул на аван­сцену. Он начал рассказывать зрителям, что сегодня хорошая пого­да, что главное дело не в количестве, а в качестве публики, что пу­блика отличная и т. д. Я плохо разбирал, что он говорил, и, думая, что он уже закончил, несколько раз брал партнершу на руки — и сно­ва опускал на пол. Я был в каком-то трансе. Взглянув через сцену на партнера, я увидел, что он не может вспомнить, в какой руке следует держать копье, а в какой — щит, и бесконечно перекладывает их из руки в руку. Вдруг я услышал нашу фамилию. Занавес пошел, и открылась как бы огромная пасть, в которой освещенные зрители первых ря­дов были похожи на зубы — огромные зубы! В эту пасть мы должны были ринуться. Заиграл оркестр, но я не узнал нашу музыку. — Ну пошли, давай, — зашептала партнерша, обняв меня за шею.

Машинально подхватив ее, я рванулся вперед, как в холодную воду, и чуть не опрокинул конферансье. То, что наш номер начинался с небольшого вступительного действия, помогло мне постепенно взять себя в руки. Партнерша начала танец. Танцевала она профессионально, и это сразу задало тон номеру. Потом мы показали несколько «поддер­жек», которые тогда были не по плечу обычным танцорам, и встре­тили одобрение. Потом выскочил (именно выскочил, как во время пожара) Виктор Островский. Какой-то металлической нашлепкой на щите он зацепился за материю мягкой кулисы, и кулиса вытянулась вслед за ним. Дернув щит и отцепившись от кулисы, он сбил на­бок свою каску. Не поправляя ее, так как обе руки у него были заняты, он лихо бросился в «бой»! Несколько неподвижных «пластиче­ских» поз, фехтование, и я, победив, наступаю ему на грудь ногой! «Пролог» кончился. «Убитый» встает, мы раскланиваемся.

Пока все в порядке! Отходим к своим жертвенникам, снимаем каски, плащи и доспехи, остаемся в цирковых костюмах и начинаем работу. — Все хорошо, все хорошо, все хорошо, — шепчет партнер. — Да замолчите, не разговаривайте на сцене, — шепчу я в ответ. — Тише, — шепчет нам Мария Ширай. Старались мы не за страх, а за совесть, и, если было бы нужно отработали бы номер десять раз без передышки. Дирижер уже подмигивал нам как лучший друг. Одним словом, мы «прошли», как говорят, в актерской среде. — Я же говорил, что не нужно волноваться, — изрек мой парт­нер, как только дверь нашего гардероба закрылась и мы, радостные, начали преображаться из римлян в бедных современников кон­ферансье.

Мы были на верху блаженства. Программа продолжалась. Мы сложили наши сценические костюмы и шепотом делились впечатлениями. Выйти в сад мы по­стеснялись и просидели за сценой, пока не кончилась программа. Дома у нас был пир горой, и мы были полны самых радостных мыслей. Назавтра наш номер уже завершал программу. Наш дебют был единственным случаем, когда мы были поставлены первым но­мером. На сцене появился ковер. Из Харькова мы уехали не скоро, так как получили предложе­ния от ряда эстрадных организаций, а вскоре и от Центрального управления государственных цирков. С вступлением в цирк начался новый период в нашей артистической жизни.

А.Ширай
 Журнал «Советский цирк» декабрь 1957 г
 

 


© Ruscircus.ru, 2004-2013. При перепечатки текстов и фотографий, либо цитировании материалов гиперссылка на сайт www.ruscircus.ru обязательна.      Яндекс цитирования Rambler's Top100