В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ    
 







                  администрация сайта
                       +7(964) 645-70-54

                       info@ruscircus.ru

ГЛАВА XI

 

Ташкент. Старый и новый город. Быт и колорит города. Цирк. Первый дебют акробатов братьев Альперовых. Смерть бабки. Встреча с Максом Высокинским. Ярмарка в Ташкенте. Цирк Фарруха. Рассказы о цирке эмира бухарского. Придворные артисты, клоуны Тимченко и Фердинандо. Обваренные ки­пятком министры. Узбекские артисты. Самарканд. Уход от Со­болевского с векселями. Контракт с Труцци на зимний сезон в Москву. Отъезд матери и сестер. Красноводск. Баку. Контр­акт на месяц с Никитиным на Нижегородскую ярмарку. Аст­рахань. Две недели работы в Царицыне. Сад «Конкордия». На пароходе «Ксения». Соединение с труппой Никитиных. Ниже­городская ярмарка.  Москва.

 

От Самары до Ташкента мы ехали пять дней. В Ташкенте было тепло, Ташкент делился на два города: старый и новый.  Старый  город был окружен  канавами — арыка­ми. Быстротекущая вода этого своеобразного водопро­вода охлаждала в  жаркие дни прохожих,  в  арыках же мыли  пищевые продукты и стирали белье. Эту же воду ташкентцы пили. В новом городе бросалась в глаза смесь европейскоих с местным. Вперемежку шли лавочки узбеков и русских. Торгуя фруктами, рисом и красным товаром, местные торговцы тут же  на тротуаре варили себе плов.

Узбеки были доверчивы, простодушны и терпели много обид и притеснений от русской администрации. Русская администрация относилась к ним со снисходительным презрением. Жизнь в Таш­кенте была очень дорогая. Дешевы были только дичь и фрукты: и тем, и другим Ташкент изобиловал. Помню, мы, дети, объеда­лись особым сортом груш, очень крупных и таких сочных, что от одной груши можно было набрать полстакана соку. Узбеки питались пловом из курдючной баранины, варили его около своих ла­вочек на угольях, ели руками и после еды мыли руки и рот в ближайшем арыке. Мы жили как раз против базара и могли на­блюдать за жизнью, столь необычной для нас.

Цирк окружен был большим двором. Крыша у цирка была же­лезная, а стены низкие глиняные. Уборные обиты войлоком и кошмой, чтобы предохранить артистов от скорпионов. Скорпио­нами нас очень пугали. Мать, испуганная рассказами об укусах, тщательно следила за нашими(кроватями. На базаре постоянно можно было видеть следующую картину: сидит узбек с ведром, полным горящих угольев, встает, говорит что-то на своем языке, обходит публику с бубном. Ему в бубен бросают деньги. Он пе­ресчитывает их, делает из горящих угольев огненное кольцо, вы­нимает из тыквенной коробочки палочкой двух-трех скорпионов и пускает их в кольцо. Вокруг кольца со скорпионами собирается толпа зевак. Если подходит русский, ему всегда с некоторой опаской уступают место. Скорпионы ползают по кругу, подползают к раскаленным угольям и ползут обратно, а узбек палочкой сдвигает уголья, делая круг все уже и уже. Скорпионы, видя, что выхода нет, убивают себя, жаля хвостами в голову. Тут же идет бойкая торговля деревянным маслом, настоенным на скорпионах. Маслом этим успешно лечили скорпионовые укусы.

Интересно было наблюдать узбеков во время национальной игры в пустыре за цирком. Игра была очень незамысловатая. Чертили на земле круг. В круг (в зависимости  от состояния кошельков играющих) клали серебряные или медные узбекские мо­неты. Иногда это бывала таньга (наш пятиалтынный) или пуля (мелкая медная монета в четверть копейки). Играющих всегда собиралось много, человек до двадцати. У всех были свинчатки. Игра состояла в том, чтобы свинчаткой выбить деньги из круга.
Кто сколько выбьет, тот столько и получит. Мы наблюдали за игрой из конюшни и видели, до какого азарта доходили играю­щие. Игра сопровождалась выкриками (Иок... Иок...), ударами кулаком в грудь, сверканьем глаз.   

Цирк наш посещался узбеками только по пятницам. Наиболь­ший успех имели женские номера.

9 марта мы с Костей первый раз выступили с самостоятельным, акробатическим номером. В этот день мы начали тяжелое попри­ще циркового артиста. Помню хорошо наши приготовления. На­ше волнение. Мать так волновалась, что не могла присутствовать на представлении и ходила вокруг цирка, пака мы не отработали нашего номера. Отец записал: «Знаменательный день для нашего семейства. Первый дебют Мити и  Кости. Лично я не берусь су­дить, но, по отзываем всей труппы, можно ждать от мальчиков своевременный толк. Номер прошел с ошибками, но за скоро­стью трюков это было почти незаметно. Оба очень нервничали и потому скоро лишились воздуха, особенно Костя».

Сначала мы   участвовали только  в  дневных представлениях, потом нас поставили и на вечернюю афишу. Так незаметно мы стали втягиваться в цирковую работу.

В Ташкенте отец пригласил к нам репетитора-студента. Сту­дент занимался с нами грамотой. Побывали мы с отцом не раз, и в старом городе. Это был своеобразный, не тронутый евро­пейской культурой город. Богат пестротою расцветки был ба­зар. Текучесть быстрой речи, узость улиц, блеск на солнце ши­тых золотом тюбетеек и вышитых серебром халатов создавали сказочное впечатление, несмотря на то, что грязь всюду была непролазная. Удивляли нас тамошний быт и обычаи. Идешь по базару и видишь: сидит узбек, торгует, а время полдень — пора обедать. Узбек снимает с себя платок, которым подпоясан ха­лат, вешает его на веревочку перед дверью в свою лавочку, снимает халат, складывает его, снимает второй платок, закры­вает им товар, а сверху на платок кладет свою тюбетейку. Лавочка закрыта, — торговец идет в чайхане покурить трубку или пообедать, или выпить кок-чай с особым запахом. В жар­кие дни особенно много поедали они местного мороженого — снега, политого медом.

 

Любопытны были нищие с птицами. Держишь в руках монет­ку, маленькая птичка подлетит, вынет у тебя из пальцев мотету и отнесет ее нищему, затем сейчас же летит обратно за другой мо­нетой.

Так птица собирает для своего хозяина милостыню.

Интересна была стража в старом городе. На стражниках-умзбеках мундиры времен Скобелева, одеты они неряшливо, часто босы. На спине ружья времен чуть ли не екатерининских. Стра­жа эта составляла, войско эмира бухарского.

14 марта пришло письмо с известием о смерти бабки, матери отца. Отец очень любил мать. В записной книжке он отмечает: «Несчастный день в моей жизни. Получил письмо с траурным из­вещением о кончине 28 февраля дорогой, незабвенной нашей старушки-матери. Редко, когда так грустно проводил антре, как сегодня. Из всех стараний замаскировать свое грустное настрое­ние ничего не вышло. Прямо всю душу выматывает. Какое тут антре в голову полезет».

В Ташкенте же произошло и радостное событие в жизни от­ца: он встретил своего учителя и друга Макса Высокинского. Из рассказов Макса мы узнали, что за время их разлуки он пе­режил многое. Пробовал держать свой цирк и кончил тем, что скопил денег и открыл, как тогда говорили, синематограф. С этим синематографом он разъезжал по Закаспийскому краю. Макс часто приходил к нам в гости и произвел на меня чарую­щее впечатление.

Никогда не забуду, как взволнован он был, когда первый раз попал к нам в цирк. Мы сидели с ним в ложе, он дрожал, следя за программой, а когда вышли на арену отец и Бернардо, на его глазах были слезы. В антракте он. пошел к отцу в уборную, хва­лил его, расцеловал и заплакал: «Ай да Сережа! Куда уж мне. Вот здорово!»

Говорил, что такого состава труппы он не видел, да и не меч­тал, чтобы цирк мог так пойти вперед. Искренности его мы мог­ли поверить, так как был он человек прямой. Большинство арти­стов труппы попрежнему было от Чинизелли. Несмотря на это, цирк был наполовину пуст. Макс объявил, что сейчас время неу­дачное, что если бы такая труппа работала в Ташкенте в авгу­сте и сентябре, то все представления шли бы с аншлагом. Он по собственному опыту знал, что, после пасхи надо два месяца отдыхать и никуда с кино не ездить, так как сборов все равно не будет. Сам он работал в Ташкенте каждый год только три первых пасхальных дня. В эти дни он давал до пятнадцати сеансов по сорок пять минут каждый с перерывами в пятнадцать минут.

Макс советовал непременно построить цирк на ярмарке. Это была большая ярмарка края, продолжалась она всего три дня. На ней, обычно работало штук десять балаганов и три-четыре цирка. Макс говорил, что, построив цирк на ярмарке, надо да­вать сеансовые представления.

Соболевский его не послушал, и сам потом горько жалел об этом, когда увидел колоссальность ярмарки и успешность ра­боты на ней балаганов и цирков.

Ярмарка действительно была грандиозная. Площадь ярмарки, находившуюся за городом, нельзя было окинуть взглядом. Каза­лось, ей нет конца. Повсюду стояли груженые товарами арбы, запряженные мелкими туркестанскими лошадьми, ослами, верб­людами. Скот стоял целыми гуртами. Хлопок, ковры, материи, фрукты — все шло вперемежку. Ковры расстилались прямо на земле; по ним проходили лошади и люди. Это делалось для того, чтобы сбить с ковров лишний ворс. Уверяли, что тогда ковры ценятся дороже.

Рядами шли на ярмарке чай-хане, увешанные клетками с пе­репелками. Здесь можно было увидеть бои перепелок. Хозяин од­ной перепелки предлагал другому хозяину побиться с его перепелочкой. Хозяева вытаскивали птиц из рукавов, и начинался перепелиный бой.

Эта ярмарка ничем не напоминала Нижегородскую. Всего мно­го, все навалено на земле, желтеет тыквенная посуда, рябит в глазах от пестрых халатов. Яркость тканей, ковров, струящийся говор, сверкание золотого и серебряного шитья создавали неза­бываемую красочную картину.

Макс оказался прав, на ярмарке было несколько посредствен­ных русских балаганов и работало три цирка. Цирки давали до десяти представлений в день, каждый раз они бывали переполне­ны публикой, приехавшей на ярмарку. Большим успехом пользо­вался цирк Фарруха. Цирки Юпатова и Винокурова были менее интересны. При цирке Фарруха был зверинец, очень неважный по подбору зверей, но в программах стояло: «Гастроли Альпера и Пашеты Фаррух». Гастролерами были сын Фарруха и его уче­ница. Они входили в клетку одновременно и заставляли лъвов проделывать разные номера и строиться группами.

В других цирках программа состояла из довольно слабых но­меров. Материально же они работали удачно, и артисты их под­смеивались над нами, когда встречали нас иа ярмарке.

 

Во всех трех цирках были женские хоры. Хор состоял из двадцати — двадцати пяти женщин неопределенных профессий и двух-трех солисток. Солистки занимались с хором. После окон­чания своего номера хористки выходили на раус и заманивали публику разговорами и кокетством. Потом из хористок выбирался хор для эмира бухарского, — конечно, выбирали тех, кто был покрасивее.

Узбеки охотно шли в цирк, брали билеты на три-четыре пред­ставления подряд. Посещали цирк и местные женщины. Прихо­дили они под покрывалами. За все время моего пребывания и Ташкенте я не видел тамошней женщины с открытым лицом.

На ярмарочной площади выступали канатоходцы. Между высокими шестами протянуты были канаты, и артисты ходили прямо над головами публики. После номера собирали деньги в поднос или тюбетейку.

Ярмарка жила оживленною жизнью, а в городе чувствовалась прежняя спячка. Из особенностей старого города надо отметить еще работу парикмахерских. Местный парикмахер в течение получаса втирал в лицо и голову посетителя мыло, предвари­тельно растирая его на ладони с какой-то глиной. Во время ра­боты парикмахер непрерывно пел песни, возбуждающие смех окружающих. Как мы потом узнали, песни эти были нецензур­ного содержания. Заработок парикмахера и посещаемость его парикмахерской зависели от его уменья остроумно преподно­сить эти песни своим посетителям. Когда корни волос от втира­ния делались мягкими, парикмахер брал полукруглый нож и быстро начинал брить им. С одного раза он так чисто и ловко обривал, что получался голый череп. Отец утверждал, что его нигде не брили так хорошо, и все наши артисты ездили брить­ся в старый город.

Через месяц по окончании ярмарки артистов цирка обычно приглашали к эмиру бухарскому. Ехали директора Юпатов или Фаррух. Везли они женские номера и обязательно женский хор. Возвращались они оттуда с деньгами, подарками, богатыми халатами. По их рассказам, там происходило много мерзкого. Эмир приглашал к себе женщин без мужчин. Происходило у него так  называемое «чаепитие». Тем, кто не соглашался итти к нему, подавали арбу. Арба означала приказание уехать из Бухары, при­чем уезжавшего везли не по дорогам, а умышленно по неровному месту, чтобы вытрясти из него дорогой всю душу. Артисты, не желавшие брать с собою к эмиру бухарскому своих жен, выходи­ли из положения, привозя к нему под видом жен женщин вольного поведения. Женщины возвращались с деньгами и подарка­ми, а мнимого мужа награждали халатами, орденами и звездой эмира бухарского.

У эмира были два придворных артиста-любимца: клоуны Тим­ченко и Фердинандо. Они говорили по-узбекски. Репертуар их был скабрезный. Эмир, по рассказам, особенно полюбил их пос­ле случая с самоваром. Передаю его так, как слышал от наших артистов.

По традиции в бухарском цирке в первом ряду сидели мини­стры и ближайшие советники эмира. Эмир сидел в специально для него устроенной ложе. Обычно бывало так: что нравилось эмиру, то принималось и его двором. Смеялся эмир — смеялись и министры. На одном из представлений клоуны жонглировали кипящим самоваром, поставленным на палку с площадкой. Са­мовар был прикреплен к площадке крючками. Был в номере такой трюк: клоун, будто споткнувшись, валился с самоваров  на публику, та в ужасе шарахалась от него. Самовар же оставался стоять на подставке, так как крепко держался на крючках. В тот вечер самовар был плохо закреплен на крючки, кипящий само­вар упал прямо в ряды министров. Эмир, видя переполох среди своих приближенных, заливался смехом. Должны были, смеяться и министры, несмотря на то, что многие из них получили ожоги. Спасли их халаты, которых на каждом было по несколько штук, и головные уборы. Те же, которым  кипятком обварило лицо и руки, корчились от боли, в то время как их владыка смеялся до слез.

Ярмарка в Ташкенте кончилась. Сборы в цирке стали хуже. Со­болевский решил попытать счастья и сыграть в старом городе. Здесь цирк вмещал до десяти тысяч народу. Был он из земли, ряды поднимались амфитеатром, крыши не было. В цирке раз­носили чай, еду, курения. За вход взималась ничтожная плата, но после каждого номера артисты обходили публику с подносом и собирали деньги. Над входом в цирк на возвышении сто­яли два музыканта с длиннейшими трубами и зазывали публику. Звук у труб был необычайно громкий, и слышали его самые от­даленные кварталы.

Цирк, работавший под открытым небом без крыши, назывался  «Орей-плац». Труппу решили на это представление  выпустить смешанную. В первом отделении выступали узбекские канатоход­цы и акробаты. Канатоходцы были чрезвычайно ловкие и пора­жали наших артистов своим мастерством. Акробаты же не шли дальше примитивной акробатики. В первом отделении был танец бачей. Вышло шесть накрашенных мальчиков в женских одеж­дах и под звуки узбекского оркестра начали медлительно двигаться по арене, чуть покачивая бедрами и передергивая плечами. Музыка постепенно убыстряла темп, переходя в  буквально бешеный, и, когда танец достигал высшего напряжения, музыка опять  становилась более  медленной.

Представление было дневное, шло на солнцепеке. Наибольший успех выпал на долю бачей. Зрители прищелкивали языкими, хлопали в ладоши и щедро бросали  на поднос деньги.

По договору с узбекской труппой, Соболевский получил семь­десят процентов сбора, а узбекская труппа — тридцать.

Из программы нашего цирка даны были конные номера и но­мера партерного характера.

Вот запись отца по поводу этого представления: «Чудно-редкостное зрелище представляет из себя Орей-плац с тысячной тол­пой на крышах. Ввиду благоприятного результата завтра хотят попробовать сыграть еще раз».

На следующий день сильный дождь помешал представлению, и оно не состоялось.

В Ташкенте полицмейстер не разрешил отцу поставить на афишу: «Бернардо у экспроприаторов». Он потребовал, чтобы слово «экспроприатор» было заменено словом «разбойник».

Из записи отца видно также, что в городском саду в Ташкенте происходил благотворительный базар,   на   который   полиция ухитрилась продать в одном только старом городе двадцать ты­сяч билетов.

12 мая цирк Соболевского закончил гастроли в Ташкенте и перекочевал в Самарканд. Поезд, в котором мы ехали, два раза по дороге останавливался, — через железнодорожное полотно сплошной массой ползли черепахи. Из окна вагона казалось, что все поле ожило и куда-то двинулось. Черепахи призводили впечатление оживших камней.

Самарканд выглядел гораздо красивее и живописнее Ташкента. Весъ город в тополях, много и другой зелени. Город изрезан арыками, и некоторые улицы так узки, что  по ним  ходишь, как по коридору.

Старый город расположен далеко от нового. В старом городе башня и могила Тамерлана. Оба здания покрыты мозаикой. Нам рассказывали, что с башни бросали заложников. Перед храмом много  юродивых,   которые производили   жуткое   впечатление.

Публика, которая посещала цирк, говорила, что такого цирка в Самарканде еще не было. Несмотря на это, сборы были слабые.

 

Артистам приходилось плохо, так как Соболевский выплачивал жалованье частями. Отцу же он был должен уже около восьми­сот рублей. Отец решил бросить работу у Соболевского и как-нибудь пробиться до сентября. С сентября же у него был подпи­сан договор в цирк Труцци, который должен был работать в Москве в цирке Саламонского. Сам Саламонский хворал, цирка не держал, а сдавал его за проценты другим крупным циркам.

Отец пробовал из Ташкента писать в ряд цирков, чтобы устроиться на работу до сентября, но никто не хотел ангажи­ровать артистов на такой короткий срок. Тогда он решил ото­слать мать и сестру в Москву, и ехать с Бернардо, его сыном и нами двумя искать счастья. У нас было три готовых номера: мог выступать Бернардо с сыном акробатом, я с Костей и отец с Бернардо (антре).

Заявление отца об уходе из цирка произвело на труппу тяже­лое впечатление. Отец получил от Соболевского векселей на во­семьсот рублей, и с этим мы уехали. Такую «валюту» многие из артистов получали на прощание от директоров цирков.

Итак, впятером мы сели в поезд и направились в Красноводск. Мать с сестрами должна была через несколько дней выехать в Москву.

Переезд наш был очень тяжелый, так как жара достигала сорока восьми градусов. Воду доставали с трудом, да и то теп­лую. По дороге у меня украли башмаки. Приехали мы в Красно­водск в десять часов утра. Все магазины были заперты. Купить башмаки было негде, а в одиннадцать часов уходил пароход, и мне пришлось босому итти через весь город по раскаленному асфальту. Мы все-таки успели попасть на пароход «Куропаткин», и на нем поехали в Баку. В Баку нам не повезло: за работу нас пятерых в вечер, то есть за три номера, нам предложили в одном летнем саду десять рублей, квартиру и стол. Отец на это не согласился, и мы в тот же день в семь часов вечера сели на пароход «Сивач» и уехали в Астрахань через Петровск. Во время перехода Баку—Петровск нас очень качало. Пароход наш тащил за собою баржу «Кубань», и вместо одиннадцати часов ночи мы отошли от Петровска только на другой день в час дня. На этот раз мы ехали так спокойно, словно это было не море, а Волга. Но из-за «Кубани», ее погрузки и выгрузки, мы потеряли двое суток и приехали в Астрахань в два часа дня.

В Астрахани мы сейчас же отправились в цирк Никитиных. Там нашли знакомых, и отцу удалось получить ангажемент от Ни­китиных с 20 июля по 20 августа на Нижегородскую ярмарку.

 

Пока же, до 20 июля, наша маленькая труппа оказалась безработ­ной. Отец решил попытать счастья в Саратове. На пароходе «Боярышня» мы отчалили от астраханской пристани. В Цари­цыне мы во время стоянки сошли с парохода и увидели афишу летнего сада «Конкордия». Отец нанял извозчика, и мы поехали с ним в «Конкордию». Программа оказалась очень слабой. С отцом покончили с двух слов, дав ему двести пятьдесят рублей, обед и ужин за две недели наших выступлений. Обратно мы гнали извозчика изо всех сил, чтобы успеть собрать вещи и получить багаж, сданный до Саратова. Отцу едва удалось упросить капитана задержать отбытие парохода, пока из трюма доставали наши чемоданы.

Работать мы начали на другой же день. Первый дебют про­шел успешно. Тяжело было только то, что номер отца и Бер­нардо дали последним, в два часа ночи, и нам было очень уто­мительно ждать их.

В саду было очень мало народу. Как это ни странно, но пуб­лику разогнали комары: они буквально стояли стеной и так куса­ли, что многих доводили до слез, а некоторые артисты уходили со сцены, не докончив номера.         

В крытом помещении сада играла драматическая труппа, и мы после нашего номера бежали в театр смотреть игру артистов. Труппа была хорошая, в ней были такие артисты, как Нароков и Нелидов-Касторский1 .

Гастроли наши в саду «Конкордия» окончились. Отец решил дождаться проезда из Астрахани парохода, заарендованного для цирка Никитиным, чтобы вместе с остальной никитинской труппой добраться до Нижнего.

15 июля пришел пароход «Ксения». Нам сейчас же отвели ка­юту, и мы хорошо устроились.

Любопытна запись отца, сделанная после дневного пребыва­ния на пароходе: «Пьяно-разгульный дух в труппе все тот же, что и был десять-пятнадцать лет назад. Две язвы никак не могут искорениться в этом цирке: водка и карты». Отец тоже начал пить, сел играть в карты и на другой день записывает: «едва мог выговорить «мама». «Дети очень хорошо сделали, что выманили у меня все деньги».

Семь дней мы ехали на пароходе от Царицына до Нижнего.

_________________________________________________

1 Нароков М. С. — в настоящее время артист Малого театра. Нелидов- Касторский — известный в то время провинциальный,  артист.

 

За это время приходилось наблюдать и веселье  одних, и   слезы и огорчения других. Игра в карты и лото шла с большим азар­том, и, когда мы подъезжали к Нижнему, многие были очень грустно настроены.

Отец пишет по этому поводу: «Гоп-компания начинает понем­ногу приходить в себя — серьезные лица. Пустые карманы, вид­но, сделали свое дело. Большинство ходит с опущенным носом, что часто бывает после большого веселья. Бедняга Кульпа (ар­тист), проигрался до гроша, ходит, как в воду, опущенный».

Первое представление цирка на Нижегородской ярмарке со­стоялось 20 июля. На самой ярмарке все было по-старому, — впе­чатление такое, словно мы только вчера были на ней. Жили мы в номерах при цирке, сами готовили себе обед. Работали только отец и Бернардо. Акробатические номера в программу не входили. Мы, мальчики, были таким образом совершенно свободны.

Труппа цирка, как всегда, составилась большая, было много гастролеров, ангажированных специально для ярмарки. Из напол­нителей постоянной труппы надо отметить сына Акима Алек­сандровича Никитина, Николая, считавшегося в те годы одним из лучших жонглеров на лошади. У него потом появилось много подражателей, но все они были гораздо слабее его.

Выступала группа артистов с номером  «Полет Дехардс». Был номер велосипедиста Краева, который проделывал на велосипеде очень трудные фигуры. В конце работы он делал сложный трюк. Стоя на педалях велосипеда, он швунгом поднимался вмес­те с велосипедом по восьмиаршинной лестнице и, взобравшись наверх, летел оттуда вниз на пружинный матрац, оставаясь на ве­лосипеде.

Наиболее сильное впечатление на публику и на артистов про­изводила артистка Ван-дер-Вальд. Номер ее состоял в следую­щем:

На манеже устраивался квадратный бассейн в три аршина, глубиною в два аршина. Бассейн наливался водой. Артистка за­биралась под самый купол и становилась там на мостик. Поверх воды в бассейн наливался бензин. Бензин поджигали и артистка с высоты купола цирка бросалась в горящий бассейн. От ее паде­ния всплески воды тушили огонь, артистка выходила из бассейна невредимой. Номер был жуткий. Артисты всегда волновались за Ван-дер-Вальд, в особенности, когда она для эффекта долго не показывалась из-под воды. Публика замирала от напряженного ожидания, и появление артистки вызывало гром аплодисментов. Несмотря на большую уверенность в своей работе, артистка пе­ред номером каждый раз выпивала полбутылки коньяку.

 

Надо отметить еще клоуна Бабушкина. Работал он под Дуро­ва, выходил на манеж с животными, наряженный в шутовской костюм. Крупных животных у него не было. Наиболее интерес­ным его номером были собаки сен-бернары, проводившие сани­тарную службу. Бабушкину сразу не повезло. Отец пишет: «Адми­нистрация в лице полиции и дирекции цирка запретила Бабуш­кину под страхом высылки из города говорить что бы то ни было».

В тот год в России была холера. Она сильно свирепствовала и в Нижнем. Отец принимал все меры, чтобы мы не ели сырых овощей и фруктов. За цирком ввиду все развивающейся эпидемии стали строить холерные бараки. Отца и нескольких наших артис­тов в гостинице прозвали «холерники» за то, что они отпечатали (по инициативе отца) воззвание об осторожности в еде, раскле­или его по всей гостинице и роздали во все номера. Всех, кто приходил с базара, особые дежурные заставляли фрукты и ово­щи  обваривать  кипятком.

В гостинице ночью после спектакля начиналась игра в карты. Играли до утра. Некоторые выносили столы из номеров, чтобы не мешать семье спать,  и располагались со столами в коридоре. Потом спали весь день до самого представления. 

У отца тоже не обошлось дело без столкновения с полицией. 9 августа он записывает: «Очень удачно в первый раз употребил каламбур относительно мукденского отступления1. Публика не сразу поняла его, но после нескольких мгновений раздался гром аплодисментов». 10 августа вторая запись: «Мукденский реприз мне, кажется, дорого обойдется. Сегодня полицмейстер доложит губернатору, и очень просто упекут на недельку под Главный дом». «Говорил с приставом относительно наложения на меня штрафа за Мукден. Оказывается, полицмейстер доклада губер­натору не делал, а велел Никитину меня снять на три дня с про­граммы. Как бы то ни было, но решил больше ни гуту на зло­бодневные темы, а то вместо открытия в Москве как раз попадешь в тюрьму. Веселая перспектива!»

5 августа отец записывает, что все зрелища на ярмарочной территории запрещены, за исключением оперы, да и то потому, что там идет «Жизнь за царя».

_________________________________________________

1 Мукденское сражение — одно из важнейших сражений русско-япон­ской войны. Началось 7 февраля 1905 года и продолжалось до 24 февраля. Русскими войсками командовал генерал Куропаткин, японскими — маршал Ойяма. В силу ряда причин сражение это окончилось полной неудачей для России, причем отступление войск носило часто характер панического бегства. Россия понесла в этом сражении огромные потери.

 

Очевидно, полиция считала, что во время этого оперного спектакля скопление публики не опасна и под «Жизнь за царя» никто заразиться холерой не может.

Мы с Костей, пока цирк работал, были включены в программу утренников. С Костей перед самым отъездом из Нижнего случи­лась беда. Играя с другими детыми, он забрался на одиннадца­тиаршинную башню, выстроенную для водяной пантомимы, и сорвался оттуда. К счастью, он зацепился за пожарную лестницу, это замедлило его падение, так как звенья лестницы задержива­ли его. Не будь этого, он разбился бы насмерть. Он пролежал несколько часов без сознания и всю ночь бредил. Мы с отцом не отходили от него.

21 августа работа в цирке Никитиных была закончена, и мы уехали в Москву. В Москве матери удалось устроиться очень хо­рошо, она наняла большую, светлую комнату на Трубной улице в номерах «Белосток». При комнате были две маленькие темные спальни и отдельная кухонька. Мы навезли матери и сестрам по­дарков, они же напекли нам пирогов и всяких сладостей, и у нас был пир горой.

Вечером я пошел с отцом в цирк. Там я присутствовал при встрече отца с Рудолыфо Труцци и совсем уже больным Саламонским. Отец говорил с Труцци по-итаяьянски, а с Саламонским по-немецки.

Цирк мне очень понравился. Труцци его отремонтировали заново. Места обили бархатом, повсюду сверкала позолота. В цирке было уютно. Не то было в уборных для артистов. Казар­менного типа, со стенами наполовину из листового железа они производили неприятное впечатление. Для клоунов отвели от­дельную уборную.

Собственно, с этого московского периода начинаются мои непосредственные, более сознательные наблюдения над работой в цирке. Уже о многом я могу судить не по рассказам, а по собст­венным впечатлениям, и этот период я выделяю в особую главу.

 

 


© Ruscircus.ru, 2004-2013. При перепечатки текстов и фотографий, либо цитировании материалов гиперссылка на сайт www.ruscircus.ru обязательна.      Яндекс цитирования Rambler's Top100