ГЛАВА XIV - В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ
В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ    
 







                  администрация сайта
                       +7(964) 645-70-54

                       info@ruscircus.ru

ГЛАВА XIV

 

Анатолий Дуров. Вологда. Репертуар, созданный под влиянием А. Дурова. Архангельск. «Разговор с рублем». «Прежде и те­перь». Сергей Сокольский — «некто в рваном». Вологда. Чем­пионат Петра Крылова. Вражда братьев Дуровых. Владимир Дуров в Вологде. Опять цирк Никитиных. Казань. Труппа. Ба­туд. Человекообразная обезьяна Мориц. Иваново-Вознесенск. Японцы на раусе. В цирке Малевича в Одессе. Элен Варье-Шуман. Я — кандидат в помощники Пуришкевичу. Столкнове­ние с приставом. Клоунский клуб. Полеты Ивана Заикина. Чума в Одессе. Антре с крысой. Спуск Уточкина на велосипеде с одесской лестницы. Мориц в скэтинг-ринке. Кишинев. Измаил. Работа в кино. Опять Кишинев. Безработица. Рихтер и его зверинец. Витя Толстый.

 

0б Анатолии  Дурове   можно   было   бы   написать   целую книгу. На цирковой арене второго такого самородка не было. В театре нашем не раз бывали, самородки, напри­мер, Щепкин и другие, но в театре есть и были школа, метод и культура. В цирке же каждый артист доходит до всего сам. Анатолий Дуров был новатором, он — интереснейшее явление эпохи расцвета русского цирка. Куда ни приезжал Дуров, цирк был полон. Приезжал же он обычно не более как на четыре-пятъ дней, причем, гастролируя, брал с дирекции львиную до­лю: пятьдесят процентов с валового сбора. Все же расходы относились   за   счет   дирекции:   дирекция   давала   здание,   свет, рекламу, труппу. Любопытно отметить, что после дуровских га­стролей цирку нечего было делать в городе, — сборов не было, приходилось «сматывать удочки».

Анатолий Дуров был необычайно талантлив, это сказывалось во всем. Одно время он увлекался рисованием, стал очень хоро­шо рисовать, причем и тут ему хотелось внести что-то свое, и он рисовал на стекле особым способом, делая задний план картины на обратной стороне стекла и более близкие предметы изобра­жая на передней его стороне. Писал неплохие стихи, хорошо лепил. За что бы он ни взялся, вое ему удавалось. Он был инте­ресным и очень остроумным собеседником и в то же время чело­веком взбалмошным и большим самодуром. Не раз бывало, что все билеты на представление проданы, а Анатолий Дуров за­являет дирекции, что сегодня работать не будет. Дирекция вол­нуется, протестует. Дуров же спокойно заявляет: «Не беспокой­тесь, завтра придут». Забирает всю труппу и едет с ней кутить в ресторан.

Он первый из клоунов решил выступить без грима, в богатом костюме. Первый заговорил с арены чистейшим русским языком, стал читать стихи, рассказывать анекдоты. Как клоун-сатирик, он не раз подвергался репрессиям со стороны полиции и высылал­ся из ряда городов без права въезда в них. Я видел его раньше до его гастролей в Калуге и всегда вспоминаю о нем с восхище­нием. Второго Дурова, повторяю, нет, и вряд ли появление его возможно.

Он стоит перед моими глазами как живой.

Первый дебют в Калуге. Цирк полон. Вся труппа в униформе. Режиссер объявляет: «Анатолий Дуров!» — и цирк дрожит от ап­лодисментов. На арену торжественно выходит среднего роста человек в пестром парчевом костюме, весь увешанный жетона­ми, с бриллиантовой звездой эмира бухарского. Лицо без грима.

 

Маленькие усики. Он раскланивается с приятной улыбкой на все стороны. Цирк затихает. Вое напряженно ждут, что скажет Дуров. А с арены уже доносится:

 

В глубокую старинушку,

В домах бояр причудливых

Шуты и дураки носили  колпаки.

А  в  нынешнее   время

Мы видим в  высших  обществах

Шутов и дураков   без всяких колпаков.   

 

Голос и дикция у Дурова были изумительные. Дар слова — неповторяемый. Так свободно говорить с арены умел только он один. Животных у Анатолия было очень мало. Четыре или пять собачек, петухи, крыса и кошка, свинья и пеликан. Главное Дей­ствующее лицо в его выступлениях был он сам и его удивитель­но меткий и образный язык. На манеже он бывал около часа, каламбуры его прерышлись показом животных, показом, кото­рый  тоже сопровождался каламбурами.

Привожу несколько его реприз. Пеликан его изображал, как мелкий чиновник ходит перед начальством. Птица вся изгиба­лась и ползала по земле. Дуров выводил свинью и, демонстри­руя ее, говорил: «Смотрите, свинья эта куцая, как наша консти­туция». Из-за свиньи он был выслан из Нижнего. Позже уже при губернаторе Хвостове ему также было запрещено говорить о конституции. Тогда он на другой день вывел свинью с завязанным хвостом. Бго стали опрашивать, почему у свиньи хвост завязан. Отвечал: «Не могу сказать. Про хвост Хвостов запретил говорить».

За это он был вторично выслан.

Была у него такая реприза. По ходу действия разговор в репризе идет об обмане. Дуров начинал жаловаться и говорил: «Если министр министра обманывает, то говорят, что это — по­литика. Генерал генерала обманывает — это стратегия. Купец купца обманьшает — коммерция. А наш брат, если кого надует на целковый, все хором кричат: «Жулик!»

В репризе по поводу русско-японской войны у него был сле­дующий диалог. «Почему у нас на Дальнем Востоке так мало пулеметов? — Потому что своя рубашка ближе к телу: зачем отда­вать пулеметы чужим, когда они нам нужны для своих».

Была реприза, выясняющая основы российской политики.

Униформа выносила огромные буквы и строила из них сло­во «доклад». Дуров говорил: «Министры у нас делают каждый день доклад».

 

Он убирал букву «д» и продолжал: «Чиновников интересует оклад».

Убирал, букву «о»: «Для бюрократов старый режим клад».

Убирал одну за другой две последние буквы: «Правительство всеми силами старается, чтобы был лад».

«А на самом деле у нас на Руси — ад».

Привожу стихотворение, которое каждый раз имело большой успех.

 

Дом   покосившийся,   стекла   разбитые,

Вместо  забора  следы  частокола,

Двери  и  окна для ветра открытые —

Вот русская сельская  школа.

 

Домик уютненький, все так приветливо.

Солнышко.   Травка. — Здравствуй,   сиделец!

— Наше   почтение.   Скинута   шапка.

Вот  казенная  винная лавка.

 

У Анатолия Дурова был знаменитый горшочек с землей. Он выносил его, брал оттуда землю и пригоршнями бросал ее на арену.

Его спрашивали, что он делает. Он отвечал: «Это горшо­чек земли для крестьян. Землицей их обделяю».

Заканчивал он свою программу аллегорическим шествием жи­вотных. Орел в клетке в цепях был символом конституции. Вы­езжал на осле со свистком Пуришкевич, шла в поводу у гене­рала корова Стесселя1 . Шествие заключала городская управа в виде двугорбого верблюда. На горбах надписи: «водопровод» и «канализация». Шествием программа заканчивалась.

На второй день Анатолий Дуров давал «качели». В качелях сидели свиньи, а Дуров пел куплеты под музыку из оперетты «Веселая вдова». Показывал «Войну животных». Для этого но­мера он покупал в городе кур, гусей, поросят. Поросята и куры рассматривали военную карту, на которой была разложена пи­ща. Репетировал он с ними всего несколько дней. Учил их на корм. Его крысы и кошка сами забирались в дирижабль, который летал на веревочке. Обращаясь к крысам, он говорил стихи, вы­зывавшие восторг зрителей,

__________________________________________________

1 Стессель А. М. — комендант и начальник укрепленного района Порт-Артура во время осады его японцами 10/XII 1904 г. подписал капитуляцию-Порт-Артура. Во время военного суда над ним обнаружилась бездарность его командования, сознательная подготовка сдачи крепости и ряд злоупотреблений. Стессель больше заботился о собственном продовольствии, чем об  укреплении   крепости.

 

Порошок  от крыс купите, — объявление  гласит.

Он в минуту радикально всех вам крыс  поистребит.

Но, скажите,  отчего же нет отравы никакой

Против  тех двуногих  крыс,  что размножены войной.     

Против тех, кто без стесненья провиант солдатский сгрыз...

 

И т. д. И кончал:       

 

Против  этих  крыс двуногих, обыщите весь   вы свет,

К сожалению, поверьте, никакой отравы нет.

 

Всех каламбуров Дурова не припомнить. Успех он имел глав­ным образом у галерки. Партер порнографическое предпочитал политике. Дуров каламбурил не только на арене, он любил острить и в жизни. На станции Клин побили сербского драго­мана 1 , хотевшего пройти в буфет. Инцидент на разные лады обсуждался газетами. Через два дня станцию Клин проезжает Анатолий Дуров и посылает в газеты телеграмму: «Проехал Клин благополучно. Дуров».

Дуров проработал у нас в Калуге шесть дней (апрель 1910 го­да). Цирк снялся и переехал в Вологду. Отец уехал в Москву, чтобы услышать о новинках и сообразить, как там построить репертуар. Мы твердо решили работать, выступая с злободнев­ным сатирическим репертуаром. Отчасти на наше решение по­влияла проходившая только что перед иашими глазами работа Дурова, отчасти оно созрело под влиянием публики, которая жаждала злободневности. Несколько реприз дал нам Дуров. Затем мы стали следить за газетами и журналами.        

В Вологде мы застали второе отделение цирка Изако и ждали, пока оно уедет, чтобы начать нашу работу. Отец привез из Мо­сквы «Разговор с рублем» и «Прежде и теперь». Эти две вещи положили начало нашему сатирическому репертуару. «Разговор с рублем» дал отцу Сергей Сокольский. Настоящее имя Соколь­ского — Сергей Ершов. Отец его был цирковой артист, работал в маленьких цирках на трапе. Однажды он упал с трапеции и разбился.

С Сережей мы познакомились в Астрахани. Мы работали у Никитиньгх, он-—на открытой сцене в саду «Отрадном». Встре­тившись с отцом в Москве, он подарил ему свои фотографии и помог нам советами при; создании нового репертуара. Сам он выступал в Москве в шантане «Золотой якорь» как «Некто в рваном», «Человек-пулемет», «Говорящее существо», произнося­щее тысячу слов в миниту. Отец очень хвалил его выступления.

 

1 Драгоман — переводчик при  посольстве.

 

Текст «Прежде и теперь» сообщил отцу гармонист Петр Невский.

Когда мы приехали в Вологду, то Изако тотчас же предупре­дил нас, чтобы мы не касались политики, иначе цирк будет закрыт. Публика в Вологде, по выражению отца, «была мягкая, но с черносотенным душком». Мы с отцом стали разучивать «Преж­де и теперь». Читали попеременно, каждый по две строки, отец о том, что было прежде, я о том, что есть сейчас.

 

Прежде деды наши жили лучше нас, хотя и были

Неученые.

А теперь  у нас мальчишки понимают все  интрижки.

Просвещенные!

 

Через два дня мы выступили с чтением и имели большой успех. Успех «Прежде и теперь» показал нам, что надо продолжать выступать с чтением. Отец заставлял меня каждый день разу­чивать разные стихотворения и декламировать их. «Разговор с рублем» читал он сам. Я привожу это стихотворение потому, что скоро его стали читать повсюду: в цирке, в шантанах, с эстрады. Но взято оно было цирком, конечно, с эстрады или из шантана. Отец выходил с серебряным рублем в руках или его ему пода­вали на подносе. В последнем случае он спрашивал, зачем ему этот рубль и от кого он. Шталмейстер предлагал отцу спросить об этом рубль. Отец подбрасывал рубль и начинал:

 

Скажи  мне, стертая  монета, откуда  ты  ко   мне   пришла?

Я жду подробного ответа. Где родилась и где была?

Чрез сколько рук ты проходила, что покупали на, тебя,

И   много  ль душ ты загубила?   Интересует  все  меня.

Быть может, с горькими слезами и страшной злобой на судьбу,

Тебя   добыть  чтоб, вечерами мать продавала дочь свою?

Иль, может быть, тебя в казенку наш бедный пахарь притащил

И, распевая спьяну звонко, тебя он в день  один пропил?

Откуда ты ко мне явился? Прошу тебя, скажи, целкач.

Когда ты  только в мир   явился, какой тебя схватил  ловкач?

Ты бюрократу  ли  в награду  впервые выдан  был, друг  мой?

Иль  пенсию  кому в  отраду изобразил тогда собой?

Но  ты,  целковый,  не желаешь  и разговаривать, со   мной.

А разве ты того не знаешь, что господин я над тобой?

Могу тебя забросить в реку, могу купить, что захочу.

На то и дан ты человеку. А впрочем... я шучу...

И т. д.

 

Стихотворение это было в те годы очень и очень, как говори­ли, модным. Было у нас с отцом много мелких реприз, но мало интересных. На политические же темы в Вологде говорить было нельзя, да и в других городах репрессиям мог подвергнуться не только тот, кто говорил, но и дирекция цирка. Артисты же были в полной материальной зависимости от дирекции.

В Вологде вскоре открылся чемпионат Петра Крылова 1. Сам Крылов был любопытный человек, и о нем стоит сказать несколь­ко слов.

Он был раньше штурманом дальнего плавания. Всех людей он делил на «джентльменов» и «паразитов». Ходил всегда надутым и постоянно качал головой для того, чтобы шея у него была толще. Если при встрече кто-нибудь говорил Крылову: «Что-то ты по­худел», Крылов становился его заклятым врагом. Он сейчас же надувался и говорил сердито: «Это вы, джентльмен, врете. Я толь­ко сегодня взвешивался и прибавился за неделю на два фунта с четвертью. Кроме того, я за последнее время не качаю».

Это «не качаю» означало, что он не тренируется с двухпу­довыми гирями.

Он сиял, когда ему говорили, что он пополнел и что мускулы у него, как налитые, и сейчас же приглашал собеседника в кафе пить кофе. Как-то раз жена его Валерия, красивая, полная жен­щина, ему изменила с клоуном Бонжорно. Крылов узнал об этом, пришел в уборную и стал плакать, говоря: «Джентльмены, что же это такое? Валерия, шкура, мне изменила. Да хоть бы с чело­веком, а то двух пудов выжать не может!»

Крылов был очень силен, но большой трус.

Чтобы объявить населению о начинающейся борьбе, перед цирком и в городе на щитах расклеены были многокрасочные плакаты, отпечатанные за границей. Борцы изображены были при всех регалиях, жетонах и крестах.

И я сам наблюдал, как деревенские старушки подходили к плакатам, всматривались в них, крестились и говорили со вздо­хом: «Верно новые святые объявились».

Борьба, несмотря на рекламу, сборов не сделала. Дирекция стала вести переговоры с Владимиром Дуровым, братом Анато­лия. В главе VI я уже рассказывал, со слов отца, как началась вражда двух талантливых братьев Дуровых. Говорили, что как человек, Владимир был лучше Анатолия. Разобраться в их вра­жде было очень трудно, так как оба они всегда жаловались друг на друга, а кто был прав, кто виноват — понять было нельзя.

_______________________________________________

1 Надо отметить, что основная труппа цирка не любила чемпионатов французской борьбы, больших аттракционов или таких выступлений, занимавших целое отделение, какие давали братья Дуровы, так как тогда работа труппы  отходила на задний план.

 

В работе же они имели каждый свои достоинства. Анатолий как клоун-сатирик не имел конкурентов. Как дрессировщик зверей Владимир был выше Анатолия. У Владимира было очень много животных. Программа его была разнообразнее, и он мог дать большее количество представлений, постоянно меняя номе­ра. У Владимира были редкие экземпляры животных. Был маленький слон, бычок-карлик, морские львы. Возил он с собой вагона четыре зверей, и, когда с вокзала их переправляли в цирк, это было лучшей рекламой, сборы были гарантированы. Но говорить он не умел; и на арене того апломба, какой был у Анатолия, у него не было. Братья постоянно крали друг у друга остроты и потом спорили, кто первый пустил остроту в ход.

Вражда их продолжалась до конца жизни  обоих.

Владимир Дуров приехал по приглашению дирекции в июне 1910 года, и сборы во время его гастролей были хорошие. В это время мы с отцом получили предложение от Малевича из Одес­сы работать у него весь следующий зимний сезон. Сезон у Ма­левича должен был начаться 7 октября. Дать мы должны были два номера: акробаты и антре. Жалованье Малевич нам предло­жил хорошее — пятьсот рублей. Отец решил принять предложение Малевича, расстаться сейчас же с Изако и до октября работать по садам. Он оставил нас в Вологде, а сам поехал искать работу в Ярославль. Из Ярославля он хотел проехать пароходом в Нижний. План его удался, и в Нижнем он сгово­рился с Никитиными, которые пригласили нас до октября. Ехать надо было сначала в Казань, потом в Иваново-Вознесенск. Мы оставили часть багажа в Вологде у хозяина, чтобы не таскать его с собой, и уехали.

Я очень боялся моего первого дебюта в Казани. Там привыкли видеть отца с Бернардо — и вдруг выступать буду я. За номер с Костей я был спокоен и зпал, что он у нас пройдет хорошо. Но антре с отцом? Я волновался ужасно и не спал всю ночь. В Ка­зани директором был Петр Никитин. Аким Александрович был в Нижнем на ярмарке.

Для дебюта нас с Костей поставили третьим номером в первом отделении. Выступать с отцом я должен был в первом отделениишестым номером. Акробаты Альперовы были уже два мальчика в белых костюмчиках. Работали мы в быстром темпе, восемь минут,
делая за это время много трюков. С Костей мы отработали не осо­бенно удачно, меня так волновала предстоящая работа с отцом, что это мешало мне в работе с Костей. Клоунский номер наш про­шел очень хорошо. Все артисты поздравляли нас с успехом. Я так
устал и был в
ce время в таком напряженном состоянии, что, придя домой, свалился и заснул.

На другой день вся работа прошла очень хорошо, и Никитин предложил нам остаться в цирке на год. Отец показал Петру Акимовичу подписанный с Малевичем контракт.

Труппа в Казани была сильная. Из старых наших знакомых здесь были братья Костанди, наездники Фабри, акробаты Бальцерс, которые приехали из-за границы с новинкой. Они привезли с собой резиновый матрас, который на цирковом языке называет­ся «батудом». Батуд этот представлял собою двухаршинный ква­дратный железный каркас, на котором натянут на резинках (в па­лец толщиною) брезент, рядом е батудом ставят пьедестал. С пье­дестала акробат прыгает на брезент, туго натянутый на резинках, его поддает, и он крутит сальто. Приходя на плечи к другому ак­робату, или же делает подряд бесконечное количество сальто, приходя каждый раз на батуд и снова отталкиваясь от него.

В цирке произошел курьезный случай. По программе первым номером должна была выступать гимнастка Элеонора. Она выходила на арену, взбиралась на пьедестал, снимала манто, нажимала рычаг, и ее пружиной подбрасывало вверх аршин на семь; она хваталась за трапецию и начинала свою работу. Реквизитор Сте­пан до начала представления загребал на арене песок, заправляя манеж. Окончив, он сел на пьедестал и начал крутить козью ножку, чтобы выкурить махорку. Нечаянно он задел рычаг, его подбросило вверх, по направлению к местам он летел арханге­лом и на другой день ни за что не хотел итти загребать песок на манеже.

На гастроли в Казань приехала труппа Ямада-Сана, о которой я уже писал, и человекообразная обязьяна Мориц Второй. Обезь­яна, из породы шимпанзе, была очень похожа на человека. Не хотелось верить, что это обезьяна. В публике говорили, что это человек-лилипут. Работал Мориц бесподобно. Разрезал пищу но­жом, ел с вилки. Откупоривал штопором бутылку. Раздевался и одевался сам. Сам расшнуровывал себе ботинки, завязывал и развязывал галстук, умывался. Он катался на роликах и пре­красно ездил на велосипеде.

Но всего интереснее было наблюдать Морица у него в ком­нате. По договору ему была отведена отдельная уборная. Она была обита войлоком и утеплена, При Морице всегда находился дрессировщик или его помощник. Спал Мориц в большой клетке под одеялом. Как только он просыпался, его сейчас же заставля­ли  одевать  штанишки, фуфайку и ботинки,  поили его теплым молоком, давали ему яйцо и фрукты. Ел он, как человек. После еды он влезал на кольцо или трапецию и там проделывал изуми­тельные упражнения. Если же присутствующие увлекались раз­говором и переставали обращать на него внимание, то его обезь­янья природа брала верх, он незаметно снимал ботинки и начинал лазить по всей комнате.

Я просиживал у него часами, играя с ним. Играть он любил, как ребенок. Дрессировщик занимался с ним ежедневно по четьире часа. Учил его причесываться. Положит ему гребешок в руку и заставляет причесываться и так много раз под ряд, пока, наконец, Мориц не научился это делать. Был он необычайно любопытен. Если его что-нибудь заинтересует, то он забывает все и смотрит только в ту сторону, где находится заинтересовавший его предмет. Очень любил детей.

Обезьяна была на редкость интересная и пользовалась гро­мадным успехом у публики.  

9 сентября 1910 года мы закончили работу в Казани и пере­ехали в Иваново-Вознесенск. Город этот нисколько не изменился за наше отсутствие: та же непролазная грязь, частые дожди, хо­лод и сырость в цирке, те же балаганы на ярмарке, та же тол­кучка. К нашему удивлению перед цирком был выстроен payc. Оказалось, что выстроили его специально для труппы Ямада-Сана. В праздничные дни Никитин давал несколько утренников только силами японцев,  совсем не занимая труппу.

Балаганщики роптали на Никитина: «Ишь, миллионщик у нас хлеб отбивает».

Отработав в Иванове-Вознесенске, мы уехали в Одессу к Ма­левичу. Труппа у него была очень большая. Были приглашены несколько мелких цирков с конюшнями (Вяльшина, Нони Бедини, Егорова). Цирк был открыт Малевичем не на свое имя, а под фирмой ангажированной им из-за границы наездницы высшей школы верховой езды баронессы Элен Варье-Шуман. Клоунов в цирке было много: братья Фернандо, Вуд и Май, Жакомино, Савосто, Вольдемар и Альперовы отец и сын.

Первое представление прошло очень торжественно. Когда мы вышли на арену, отца встретили аплодисментами. Он начал с то­го, что представил публике меня: «Позвольте представить вам моего нового партнера. Молодой человек в декадентском стиле. Всем ничего, но у него (отец показал на мою голову) шкатулка рассохлась, привез я его к вам подлечить На лимане, а вылечу, пошлю в помощники Пуришкевичу».

В первую минуту цирк как бы застыл, потом как по мановению жезла все головы повернулись в сторону губернаторской ложи, где сидел губернатор Одессы Толмачев.

После нашего номера публика наградила нас шумными руко­плесканиями. Ничего не подозревая, мы пошли за кулисы, ви­дим — стоят два городовых. Так как был антракт, то за нами вошло много народу, видно было изрядное количество студен­ческих фуражек. Откуда-то сразу появился пристав и стал гро­зить отцу арестом за то, что он своего дурачка (пристав указал на меня) называет именем члена правой партии. Скандал  разгорелся только потому, что Малевич1  взял пристава под руку и увел его. Потом через некоторое время вернулся к нам и ска­зал, чтобы мы не обращали внимания на этот инцидент, что он все уладит. На другой день нам было запрещено говорить про кого-либо из правых партий.

Запрещение стало известно в городе. 8 октября отец запи­сывает: «Малевич привел к нам в уборную двух редакторов, чтобы мы им рассказали о вчерашнем  инциденте   с полицией».

История эта кончилась ничем. Нам пришлось только пере­строить репертуар и не касаться политических тем.

Скоро в цирке организовался клоунский клуб. Хотели примкнуть к клубу и остальные артисты, но их не приняли. Исключение сделали только для балетмейстера Нижинского. Каждый вечер шел какой-нибудь аттракцион, и клоуны в третьем отделении были свободны;  они поочередно приносили закуски и вина, читали газеты, говорили о своей работе, и, просидев с часок-другой, расходились по домам. Беседа проходила очень дружно и интересно.

В Одессе появились огромные афиши, извещавшие о поле­тах на аэроплане Ивана Заикина. В день полетов на бега потя­нулась вся Одесса. Я первый раз увидел аэроплан и полеты. Аэроплан был куплен для Заикина богачами Пташниковыми. 3аикин поднимался в этот день (15 ноября 1910 года) раза три и летал удачно. Последний раз неудачно сел и сильно разбился. Он пролежал в больнице дней десять. Полеты Заикина вызвали в цирке много разговоров, а когда он пришел, наконец, выпи­савшись из больницы, в цирк, то своим появлением произвел фурор.

Отец записывает: «Говорил в уборной с Заикиным. Послед­нее падение его ничуть не смущает, наоборот, он глубоко верит в свое новое дело, и если убьется, то... прежде чем умереть, он хочет заставить говорить о себе весь мир».

___________________________________

1 Он был жандармский подполковник в отставке, и у него были боль­шие   связи.

 

В Одессе были обнаружены чумные заболевания. Было объявлено, что полиция за каждую пойманную крысу платит по рублю. В клоунскую уборную пришел фельетонист газеты и рассказал отцу, что полиция платит за доставленную крысу по рублю, и сама отсылает их в Петербург и получает за каждую крысу по три рубля. Фельетонист предложил отцу как-нибудь продернуть полицию за это с арены. Отец передал об этом разговоре Малевичу. Малевич разрешил отцу сделать репризу, сказал, что ответственность берет на себя.

На субботнем представлении, когда публики под праздничный день было больше, мы выступили со следующей репризой.

По арене пробегала большая бутафорская крыса. Я бежал за кулисы, привозил тележку с капканом, ловил крысу, прыгал на нее. У крысы в животе был воловий пузырь, он лопался с тре­ском. Я брал крысу за хвост с явным намерением ее выбросить. Отец останавливал меня и говорил, что бросать крысу не нужно, что она с Малой Арнаутской улицы (на этой улице было особен­но много чумных случаев), что он снесет ее кое-куда, получит за крысу рубль, а кое-кто получит за нее потом три рубля.

Последняя фраза была принята с восторгом.

На следующий день в цирке был получен приказ «клоунам Альперовым на арене говорить не разрешается», вечером мы сделали акробатическое антре. После этого через арену пробега­ла крыса. Я без слов ее ловил, убивал, оставлял на арене, убегал за кулисы и возвращался на тележке с белым флагом (на чум­ные случаи Толмачев выезжал обычно с белым флагом) в одеж­де санитара с рыжими, как у Толмачева, усами. Было это в во­скресенье. Цирк дрожал от аплодисментов. Малевич пришел в уборную и сказал, чтоб я не боялся, так как он заручился разре­шением, где надо, и если нас вышлют из города, то мы от него будем получать жалованье до конца контракта. На другой день он нам сообщил, что говорить нам с арены разрешено, но чтобы с белым флагом мы не выезжали и про чуму и Пуришкевича не говорили. Сказал, что его вызывал к себе Толмачев, но, о чем они говорили с Толмачевым, нам не сообщил.

В сезоне было поставлено несколько пантомим как для взрослых, так и для детей: «Веселая вдова», «Вокруг света», «Ко­нек-горбунок», «Кот в сапогах». Больше всего прошло предста­влений с повышенными ценами, когда начались гастроли Морица. Буквально вся Одерса говорила о Морице, какие-то сумасшед шие дамы присылали ему любовные записки. Я не видался с Мо­рицем с Казани, т. е. три месяца.

Когда я пришел в его уборную, он сидел в клетке. Увидев меня, он стал биться и просить, чтобы его выпустили. Клетку открыли, Мориц бросился ко мне, стал меня обнимать, тормошить. Дрессировщик рассказал мне, что он в последнее время стал много проказничать, что от него уже два раза отбирали утащенные им спички. Рассказал также, что его предшественник Мориц Первый погиб оттого, что спрятал подмышкой спички, а когда все ушли, стал зажигать их и под­жег находившуюся  в клетке солому. Когда прибежали, клетка была вся в огне, и обезьяна погибла.

Однажды все мы пошли на знаменитую одесскую лестницу, и Уточкин за бутылку коньяку спустился на велосипеде с этой лестницы. Как он после такого фортеля остался жив, мне непо­нятно до сих пор.

Одесса в тот сезон (1910—11 год) увлекалась роликовыми коньками. В городе было два скетинг-ринка. Артисты наши бы­вали в одном из них почти каждый день от четырех до семи часов. Раз я вместе с дрессировщиком и Морицем отправились туда и катались там вместе с Морицем. Сделано это было, ко­нечно, для рекламы. Морица закидали цветами.

Лучшим роликобежцем считался Сережа Уточкин и как фи­гурист, и как гонщик. Я не встречал более талантливого спорт­смена. За какой бы спорт он ни брался, он всегда достигал пер­венства.

22 декабря 1910 года мы выехали в Кишинев, где было отде­ление одесского цирка. Зима в этот год стояла лютая, и рабо­тать в деревянном, плохо отапливаемом здании при двадцати­градусном морозе было мукой. Программа давалась одесская, часто менялись гастролеры, но из-за холода публика не шла в цирк. О выступлениях на политические темы нечего было и ду­мать, город был черносотенный, и выбран от него был в Госу­дарственную думу черносотенец Крушеван. Как курьез можно отметить, что отцу дежурный пристав запретил исполнять на гармошке «Последний нонешний денечек», заявив, что песня эта революционная.

В местной газете вначале, пока цирк давал туда объявления, хвалили труппу, но как только объявления давать перестали, началась руготня. Привожу запись отца: «Бессарабец» из-за от­нятого объявления начал пускать насчет цирка грязные стрелы, специально направленные в дирекционную сторону и лишь кос­венным   образом  касаясь   труппы  вообще,   не  упоминая   имён.

 

Вещь в нашей цирковой жизни заурядная». Газета продолжала каждый день уделять внимание цирку. Клоуны в долгу не оста­вались, и началась перестрелка. Отец придумал такую репризу. Я выходил на арену с собачкой, а он начинал угощать собаку колбасой, давал ей ее, а собака не ела. Я заявлял, что моя соба­ка есть колбасы не будет.    

— Почему? Колбаса плохая?

— Нет, потому что она завернута в газету «Бессарабец».

По записи отца видно, что 16 января (1911 года) полицмейстер прислал предупреждение, чтобы никто не говорил ни слова о «Бессарабце», грозил в случае неисполнения  его требования закрыть цирк. На этом конфликт газеты с цирком окончился. В «Бессарабце» больше не появилось ни одной статьи о цирке.

7 февраля закончился наш контракт с Малевичем. Ничего в виду у нас пока не было. Неожиданно из Измаила пришло пред­ложение из тамошнего синематографа выступать после каждо­го киносеанса. Синематограф предлагал нам не жалованье, а двадцать пять процентов со сбора. Мы решили оставить мать и сестер в Кишиневе, а сами отправились в Измаил на работу. На поезде мы доехали до Троянова вала, а оттуда сорок восемь верст сделали на лошадях. В Измаиле, маленьком городке, нам были приготовлены две комнаты. Отец сговорился с хозяйкой, чтобы она кормила нас Она попросила за нас троих два рубля в день. Такой дешевизны мы нигде до того не видали. Зато до­роги были в Измаиле дрова, вернее — их нельзя было достать ни за какие деньги. И печи топили длинным камышом, причем камыш не резали, а клали в печку целиком и потом сидели около печки и подталкивали туда камыш, как только конец его сгорал. Вино в Измаиле стоило семь копеек кварта. Вино было молодое, в нем плавал виноград. Оно было очень вкусное и казалось сла­бым, но через некоторое время от него чувствовалась необычай­ная тяжесть в ногах.

Измаил стоит на берегу неширокой речки. С противополож­ного берега доносились голоса и лай румынских собак.

10 февраля состоялся наш первый дебют. Мы работали после двух киносеансов. Мне пришлось два раза работать с Костей и два раза с отцом. Заработали мы за вечер втроем четыре рубля восемьдесят пять копеек. Цены на билеты были очень низкие, а потому мы за свой труд получали гроши. За десять дней работы мы втроем заработали 93 рубля, причем работали после четы­рех сеансов, то есть я работал за вечер восемь раз. Мы вернулись очень быстро в Кишинев.

 

С 21 февраля начался великий пост. Впереди не было никакой перспективы. Без работы мы тосковали и скучали. Отец посылал телеграммы во все цирки. Из ряда цирков просто не было ответа, другие писали, что на пасху, может быть, наши услуги им будут нужны и предлагали перед пасхой списаться.

Положение было скверное. Хорошо, что отец всегда откла­дывал в удачное,  в смысле работы, время немного денег на черный день. А сколько было на Руси артистов, которые, работая, жили на одном хлебе, а оставаясь без работы, буквально голодали.  Ничего еще, если безработица застигнет тебя в большом городе, где есть трактиры. Там на хлеб так или иначе можно было зара­ботать, так как всякая цирковая семья играла на каких-нибудь инструментах: гитаре, мандолине или балалайке. Одна семья мо­гла составить небольшой оркестр и этим просуществовать неко­торое время. Плохо только было, если пасха ранняя и холодная. Итак, мы застряли без работы в Кишиневе. По вечерам игра­ли с отцом в шашки, читали. Днем репетировали дома, а иногда, когда было потеплее, ходили в пустой цирк и там тренировались. Каждый день вся наша семья с нетерпением ждала почты. Но писем не было.

Как-то мы заметили, что на базаре в одном из пустых магазинов открылся маленький зверинец. В зверинце были: обезьяна, три попугая; белка, лиса, енот и курица с человеческим лицом. Тут же показывали карлика и двенадцатилетнего мальчика Витю, в котором весу было до тринадцати пудов. Содержателем этого зверинца оказался старый цирковой артист Рихтер. Мы с ним никогда не встречались и вместе не работали, но он слыхал о клоунах Альперовых, и, когда мы к нему зашли, он очень обрадовался. Мы стали проводить у него в зверинце много времени, он подолгу беседовал с отцом, рассказывал ему, как удалось ему открыть его маленький зверинец, говорил, что, работая со зверинцем, он уже мог купить небольшой домик в Бендерах и от­дать детей в гимназию. Однажды он остался, так же как мы  в Кишиневе, на бобах в маленьком бессарабском городишке. По­знакомился с шарманщиком-болгарином, у которого была обезь­яна, и они стали вместе ходить по Бессарабии. Рихтер был акро­бат и мог делать каучук.

В одно из скитаний шарманщик заболел и умер. Перед смертью он дал Рихтеру адрес сына и просил его переслать ему в Болгарию шарманку. Обезьяну же подарил Рихтеру. Рихтер не­которое время походил еще с шарманкой. Раз к нему подошел человек в пенсне и просил его притти с обезьяной и шарманкой в городскую школу. Сказал, что за представление свое Рихтер получит с каждого ученика по пятачку. На другой день Рихтер отправился в школу. Там собралось около ста детей, и Рихтер по­лучил за свою работу с обезьяной и за игру на шарманке пять рублей. Это навело его на мысль перестать ходить по дворам. Он стал прежде всего заходить в школы и предлагать там свои услу­ги. За лето он сумел уже приобрести ежа и белку и решил от­крыть зверинец. Он отослал шарманку в Болгарию. Начал ездить по ярмаркам, снимал пустующие магазины, вывешивал плакаты, нарисованные масляной краской. Где-то подвернулся ему Витя Толстый, который служит у него на всем готовом за сто рублей в месяц уже второй год. Рихтер жаловался отцу, что Витя жрет слишком много и непомерно толстеет. Так же случайно попал к нему и карлик.

— На наш век дураков хватит, — говорил Рихтер, убеждая отца последовать его примеру, — только зверинец открывай небольшой. Базары всегда дадут деньги. Вот у меня вход по де­сять копеек в городе, а на базаре по двадцать пять. Сто человек придут — вот уж двадцать пять рублей и набежало. А расходов почти никаких. Помещение и корм — три рубля в день. А тут еще курица помогает. За нее отдельно по пятачку беру. Мне она самому двести рублей стоила, цыгану отдал, который мне ее еделал. Я теперь сам таких куриц сотню сделать могу. Вот видишь, а теперь у меня и домик, а главное — дети учатся. Не хочу, что­бы они балаганщиками были. Бросай работу, открывай зверинец. Меня же потом благодарить будешь.

Отец начал колебаться. Писем попрежнему ни от кого не бы­ло. Он начал склоняться к тому, чтобы поехать в Москву и там купить мелких животных, но против этого категорически вос­стала моя мать. Она и слышать не хотела ни о каких зверин­цах, да и мы начали протестовать и даже не раз поплакали от огорчения.

Отец ворчал: «Не хотите жить на одном месте, ну и скитай­тесь, ваше дело».

Мы с Костей постоянно торчали в зверинце Рихтера и по­дружились с Витей. Мы старались не подчеркивать, что он так неимоверно толст. По договору он после объяснений Рихтера по поводу зверей выходил и сообщал посетителям, как его зовут, сколько ему лет. Говорил, что родился он от нормальных роди­телей и уже сейчас поднимает два пуда, а ему только двенадцать лет (на самом же деле ему было шестнадцать), предлагал посетителям свою карточку с приложением  биографии за пять копеек. Собранные деньги он потом делил поровну между собой и Рихтером. Ему очень не нравилось, когда его спрашивали, как он ест. Он явно сердился и отвечал: «нормально». А на самом деле он вечно что-нибудь жевал. От него мы узнали, как делает­ся курица с человеческим лицом и руками.

14 марта 1911 года пришла, наконец, телеграмма от Бескоровайного из Феодосии. Отец послал согласие, мы быстро собра­лись и уже 15-го выехали. Мы радовались, что опять начинается работа, что скоро мы будем в цирке, среди своих цирковых ар­тистов.

 

 


© Ruscircus.ru, 2004-2013. При перепечатки текстов и фотографий, либо цитировании материалов гиперссылка на сайт www.ruscircus.ru обязательна.      Яндекс цитирования Rambler's Top100