ГЛАВА II - В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ
В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ    
 







                  администрация сайта
                       +7(964) 645-70-54

                       info@ruscircus.ru

ГЛАВА  II

 

Труппа Фюрера. Калека Анатоль. Обучение грамоте. Цирк Тюрина. Пантомима «Рекрутский набор во Франции». Макс Высокинский. Антре «Бабочка» и «Кукла». Цирк Тюрина в Ростове. Дебют в балагане. Цирк Таурика. Васильямс Соболевский. Обучение игре на разных музыкальных инструментах. Бегство от Таурика. Цирк Черного Кука. Номер с зубником на трапе­ции. Пантомима «Разбойники». Антре с яблоком и с пирожным Антре «Лошадка». Апач. Шамбарьер. Столкновение Кука с полицмейстером Акробатическое антре со свечами. Прощание с Куком. Отъезд на родину.

 

Труппа цирка Фюрера без особой радости приняла в свою среду новичка. В первые месяцы отцу пришлось пережить много тяжелого. Пришлось испытать и голод, и холод, и побои.

Фюрер был очень суровый человек. От него нередко попадало не только ученикам, но и артистам и даже его жене. Надо сказать, что подзатыльники, пинки и затрещины в цирковой жизки были явлением обычным, Артисты, занимаясь со старшими учениками, били их, несмотря на то, что те уже выступали в само­стоятельных номерах. Ученики же постарше били тех, кто был поменьше и послабее.

Пословица «за битого, двух небитых дают» считалась основой циркового обучения. Колотушки вкоренились так, что уже два­дцать лет спустя я и мой брат в полной мере испытали все пре­лести этого обучения, получая затрещины и от отца, и от других учителей.

В цирке Фюрера, по рассказам отца, ученики вставали в шесть часов утра и работали до поздней ночи. В их обязаннос­ти входила помощь домашним Фюрера, репетиции и трениров­ка в цирке. Они же несли и ночные дежурства в цирковой ко­нюшне. Дежурили они по двое через два дня в третий. Надо было всю ночь наблюдать за лошадьми, следить, чтобы они не запутались ногами, не вырвались из стойла, не попали в стойла кобылиц.

Когда лошадь вырывалась из стойла, ученики бежали будить служащих. Лошадь загоняли в стойло палками. Больше же всего помогали три-четыре ведра воды, которыми ее окатывали.

Отец любил дежурить, так как в эти ночные часы он мог осматривать реквизит цирка. По окончании представления в цир­ке тушили все лампы, кроме одной, которую ставили (во избежа­ние пожара) на середину манежа на опрокинутое ведро. В ко­нюшне зажигался безопасный шахтерский фонарь. С этим фона­рем можно было ходить и в уборные артистов.

Зимою цирк не отапливался, и в нем бывало иногда очень холодно. Тогда ученики раскладывали на середине манежа ко­стер и грелись у костра всю ночь, убегая в конюшню только тогда, когда начинали беспокоиться и шуметь лошади. Дежур­ства после воскресных и праздничных дней бывали даже выгодны. Утром подростки-ученики обшаривали весь цирк и часто находили в местах для публики оброненные конфеты, пряни­ки, иногда деньги. На деньги покупались молоко и ситный хлеб и устраивался пир.

 

Во время этих дежурств на конюшие отец мой научился чи­тать и писать. Учителем отца был бывший артист, калека, Анатоль. Когда-то он упал с трапеции, сломал себе руки и из артиста превратился в расклейщика и разносчика афиш. Его обязанно­стью было брать вечером в типографии отпечатанные афиши и рано утром, с первыми солнечными лучами, расклеивать их в городе на столбах и киосках. Во время же представления он хо­дил вокруг цирка и кнутом отгонял от стен цирка бесплатных зрителей, которые отдирали доски от стен и ножами прорезали брезентовую крышу цирка (так называемое шапито).

Бедняга Анатоль был предметом насмешек для окружающих. Кисть руки у него висела, как плеть, другой рукой он владел с трудом. Расклеивая афиши, он помогал себе головой, клеил афи­ши плечами. Немудрено, что он ходил весь вымазанный карто­фельным клеем, и за ним вечно вился целый рой мух. Как-то в одном городке он решил избавиться от мух и придумал такой способ. Взял на конюшне мешок, прорезал в нем отверстия для глаз и для рук, надел на себя, подвязался веревкой и отправился с афишами по городу. Было раннее утро; шедшие на базар женщины, увидев человека, так странно одетого, решили, что это грабитель и заорали. На их крик прибежал городовой. Анатоля забрали в участок. Ведро с клеем, кисть и афиши выручили аре­стованного.

Анатоль был очень добрый человек. Иногда лавочники, которым он заносил афиши, давали ему кусочки хлеба или обрезки колбасы. Он никогда не ел их один, а всегда делился с учени­ками. Если перепадало что-нибудь в сыром виде, то тут же за цирком раскладывали костер, варили и съедали.

В ночные дежурства на конюшне Анатоль учил отца грамоте. Утром, когда отца посылали за покупками, он проверял усвоен­ные ночью буквы по вывескам. Часто его ругали, что он слиш­ком долго ходил за покупками. Писать отец научился от того же расклейщика афиш.

В цирке Фюрера учеников обучали «каучуку», т. е. умению так изгибать свое тело, чтобы казалось, что у акробата нет костей1. Обучали балету, верховой езде, вольтижу. Каждый ученик спе­циализировался в том, что ему больше удавалось. Удачные но­мера включались в программу. Отец хорошо стоял на руках и выступал в номере, который назывался «пирамида». На арену выносили  стол. На  стол  ставили четыре  бутылки.  ______________________________________________________

1 В народе говорили, что учеников парят в молоке, чтобы кости были мягче.

 

На  бутылки ставили стул. На спинку стула отец становился на руках вверх ногами. Подавали еще стул, и так — до шести стульев. Отец стоял на шести стульях, опирающихся на бутылки. Затем выно­сили двенадцать кубиков, ставили их в два столбика по шести  штук, отец становился на них и сбрасывал кубик то с одной стороны, то с другой, балансируя так, как будто спускался на руках с лестницы.

Выступал отец под псевдонимом «юный Адольф».

Отцу не нравилась его работа. Он мечтал о работе на трапе­ции. Однажды во время дежурства, едва только рассвело, отец по веревке взобрался на трапецию, подвязанную под куполом цирка, и стал раскачиваться на ней. Дежуривший с отцом Ана­толь увидел это, стал кричать на отца и требовать, чтобы он слез. Отец послушался. Когда он был уже иа середине веревки, Анатоль нечаянно дернул ее. Отец упал на манеж; упал благопо­лучно, но от волнения потерял сознание.

Об этом случае узнал Фюрер. Ое позвал отца к себе, расспро­сил и велел повесить трапецию в конюшне, чтобы отец мог упражняться на ней. Отец быстро научился работать на трапе­ции, так как по утрам до репетиции в пустом еще цирке с ним занимался Анатоль.

В те времена под большие, двунадесятые праздники представ­ления не разрешались полицией, и после репетиции учеников от­пускали гулять. В шесть часов все собирались обратно к обеду.

Отец рассказывал, что, уходя днем на прогулку, ученики раз­бивались на группы в четыре-пять человек, тайком отправлялись на городские окраины и ходили по дворам, давая представления. Собранные в шапку деньги делили на равные части. На них по­купали какую-нибудь еду и сладости. Поэтому к обеду прихо­дили не очень голодные и на хозяйскую еду не набрасывались.

До пятнадцати лет ученики жалования за свою работу не по­лучали. Владелец цирка одевал и кормил их. Но как только уче­нику исполнялось пятнадцать лет, хозяин цирка дарил ему костюм, ботинки, пальто, пару белья, и с этого времени ему по­лагалось жалованья десять рублей в месяц. Пищу молодой артист попрежнему получал хозяйскую, одеваться же должен был на свой счет.

Трудно сказать, было ли это материально выгодно ученикам. Но переход с ученического положения на артистическое давал известные преимущества, и, конечно, ученики ждали этого мо­мента. К пятнадцати годам отец уже выделялся среди учеников. Умел делать партерные прыжки, исполнял два номера — «пирамиду» и гимнастику на трапеции, хорошо вольтижировал на лошади, участвовал в пантомимах, исполняя комические роли, и при всем том был грамотен, что в те времена было редкостью.

Отец исколесил с цирком Фюрера всю Россию, кочуя с ярмар­ки на ярмарку. Переезды делались на лошадях. Перед поездками цирковые лошади подковывались и становились обычными лошадьми, возящими тяжести. Как только переезд кончался, они становились неотъемлемою частью циркового представления. Обычно, когда шли представления, лошади были подкованы только на передние копыта. Ковали их так во избежание не­счастных случаев на манеже: отрыв подковы мог быть смер­тельным как для артиста, так и для кого-нибудь из публики.

В одном из городов цирк Фюрера встретился с цирком Тю­рина. Этот цирк был богаче и имел сильную труппу. Остановил­ся Тюрин в центре города.

Фюрер работал на ярмарочной площади, у него перед цирком был раус, его артисты наряженными разъезжали на лошадях или с оркестром проходили через площадь, зазывая публику на пред­ставления. Представления в цирке Фюрера начинались с десяти часов утра и длились до пяти часов вечера. За эти часы успева­ли дать пять, а иногда и шесть представлений специально для ярмарочной публики. Программа шла полностью при большом количестве зрителей. Если публики было мало, из программы выкидывали ряд номеров.

Цирк Тюрина давал только вечерние представления; по праздникам устраивали утренники. Артисты Тюрина приходили смотреть представления фюреровского цирка, артисты Фюрера в свою очередь интересовались их работой.

Отец попал на представление в цирк Тюрина и увидел там такие номера, о каких до того не имел и понятия. Особенное впечатление произвел на него  клоун Макс Высокинский1.

В цирке Фюрера клоун выступал на раусе, и потому отец счи­тал клоуна раусным балагуром. У фюреровского клоуна были только два номера. Один из них было антре «Охота». Два арти­ста изображали волков, клоун играл роль охотника. Волки завы­вали. Клоун, возгласом подражая выстрелу из ружья, хлопал их по щекам.

Антре кончалось тем, что охотник хватал волков за ноги и валил нх на землю под хохот публики.

_____________________________________________________

1 Макс Высокинский был одним из первых клоунов. До появления у нас в России амплуа клоунов, в цирках выступали артисты, которых назы­вали   «паяцами».

 

Это  антре я видел в  1914 году перед войной на ярмарке в балагане.

Клоун Макс был любимцем публики. Метод и приемы его работы были очень интересны.

Макс знал, чем и как сразу захватить публику. На арену он выходил всегда или с плачем или со смехом. Отец говорил, что он за всю свою жизнь не встречал клоуна, который бы умел так заразительно смеяться, как Макс.

«Шпрехом»1 во время номеров Макса был сам директор цирка Тюрин. Клоун звал его «хозяином», а директор величал клоуна «Иван Ивановичем». Диалог строился на путанице. Выносили клоуну в подарок ходули, — он благодарил за дули. Директор объяснял, как надо пользоваться ходулями, и Макс изображал  человека, первый раз ходящего на ходулях. Спотыкался, падал, бегал через весь манеж под хохот всего цирка, пугая сидящую в первых рядах публику. Затем музыка начинала играть «камаринского»; директор предлагал Максу станцовать за бутылку коньяку. И неуклюжий человек внезапно превращался в изумительно ловкого плясуна, проделывающего на ходулях такие замысловатые антраша, такие трудные па, какие впору толь­ко самому отменному танцору.

Пораженная публика награждала его аплодисментами, от которых дрожало здание цирка.

После танца директору подавали коньяк. Директор предупре­ждал Макса, что коньяк действует на ноги; Макс выпивал его, провозглашая тосты. Затем изображал на ходулях пьяного, спотыкался падал. Директор гнал его с арены, угрожая ему сторожем, городовым, урядником, наконец — тещей. Теща произво­дила  такое впечатление, что пьяный вскакивал и убегал.

Макс в каждом своем выступлении обнаруживал какое-нибудь мастерство. Он, например, прекрасно исполнял танец на обыкновенной лопате. Проделывал, становясь на нее обеими ногами, самые замысловатые па. У него был номер с павлиньим пером. Он выдувал его из длинной деревянной трубки, оно поднималось высоко в воздух, Макс ловил его кончиком носа и балансировал. Перед публикой был ловкий жонглер.

Основным приемом его работы был прием контраста. Выходил он с плачем и почти непосредственно переходил на смех. Или, как описано, начинал с того, что изображал неуклюжего, неловкого человека и вдруг сразу перерождался в мастера.

___________________________________________________________

1 Шпрех -шталмейстер ведет  всю  разговорную  часть  представления.

 

 

Этот прием очень доходчив. На западе он применяется также на эстра­де в малых формах. Им пользуются и классики-драматурги.

В номере с пером, чтобы рассмешить публику, Макс сначала втягивал перо в себя, изображал, что проглотил его, вытаскивал перо с комическими жестами из штанов и только потом выдувал, ловил и необычайно ловко им балансировал.

Любопытно отметить, что на таком же методе контраста была основана работа непревзойденного мастера буффонно-клоунского искусства музыкального клоуна Грока, известного Европе и Америке1.Оба клоуна никогда друг друга не видали, и оба оста­новились на приеме, наиболее действующем на зрителей.

У Фюрера не было ни одного артиста, равного Максу, да и программа его представлений была не слишком разнообразна: вольтиж на лошади, человек-змея, «пирамида», клоун, шпагогло­татель, дрессированная лошадь — были обычными номерами. Брат Фюрера был наездник.

Исполнялся у Фюрера очень трудный, исчезнувший впослед­ствии номер: хождение по слабо натянутой проволоке. Отец рассказывал, что артист ходил, лежал, стоял на коленях и проде­лывал ряд эволюций на висевшей полукольцом проволоке. Вы­ступал у него также «человек со стальной челюстью». Этого но­мера мне никогда не приходилось видеть. Исполнитель его зу­бами перекидывал стулья через себя назад, зубами же поднимал десять поставленных друг на друга стульев, а в конце номера поднимал стул с сидевшим на нем человеком. Кончалось пред­ставление пантомимой «Мельники» или «Сапожники».

Труппа Фюрера состояла из его семьи, нескольких учеников и трех-четырех наемных артистов.

В цирке Тюрина, кроме семьи самого Тюрина и учеников, ра­ботало пятнаддатъ-восемнадцать человек артистов. Его цирк был обширнее, места для публики были обиты кумачом. На арене расстилалась не подстилка, а большой ковер. Оркестр помещал­ся наверху, над местом входа и выхода артистов.

___________________________________________________

1 Клоун Грок был прекрасный музыкант-виртуоз. Для проведения сво­его номера он приглашал настоящих профессионалов-музыкантов. Сначала выступали они, затем он делал вид, что первый раз держит инструмент в руках. Рассматривал скрипку, спрашивал, что делать со смычком, скрипку прижимал подбородком, а платок клал с другой стороны. Или садился на стул и заставлял униформу тащить рояль к нему через всю арену. Когда же вдруг начинал играть, то оказывался мастером. Он был прекрасным пианистом и очень хорошим скрипачом. Профессионалы-артисты, выступавшие с ним, обычно бывали слабее его.

 

 

На арену вы­пускали одновременно четырех лошадей, они брали барьер, танцовали вальс. В труппе был атлет, работавший с гирями. В кон­це номера он покрывал голову полотенцем, и на ней разбивали молотом кирпичи. Эквилибрист ходил по туго натянутой проволоке, что было тогда новостью. Наездница работала без руля и стремени, прыгала через ленту или через обруч, заклеенный бумагой. Артисты работали на турнике. Был номер гимнастических упражнений на перше. Так назывался двенадцати аршинный шест, который укреплялся на поясе взрослого гимнаста, Подросток гимнаст взлезал на него и делал на нем ряд упражнений.

В конце программы    шла пантомима «Рекрутский    набор во Франции»

Слова «во Франции» прибавлялись в афише для цензуры.    На самом же деле действие пантомимы происходило в России, солдаты выходили на арену в военной форме екатерининских или павловских времен. Одним из основных лиц пантомимы был урядник.

Эту пантомиму не раз ставили в провинции, мне приходилось участвовать в ней, поэтому я ее хорошо знаю.

Декорация изображала избу старика Горбоносова. Шесть сыновей старика уходят на работу. В их отсутствие приходит уряд­ник с солдатами, чтобы забрать всех шестерых на войну. Старик идет звать сыновей. Те решают обмануть урядника. Один изо­бражает слепого, другой — хромого, третий — немого и т. д. Сначала проделка удается. На радостях сыновья зовут своих невест и танцуют с ними. Урядник раскрывает обман. Старик откупается от него деньгами. Кончалась пантомима кадрилью, которую исполняли сыновья и их невесты.

Цирк Тюрина произвел на отца такое впечатление, чго он ре­шил просить Тюрина взять его к себе. Помог ему опять тот же Анатоль, расклейщик афиш. Он отправился к Тюрину, поговорил с ним, и так как у Тюрина не было артиста, работающего на трапеции, то он решил притти в цирк и посмотреть работу отца. На беду отца Фюрер поставил на афишу «пирамиду». Просить Фюрера о замене было невозможно. Тогда по совету Анатоля отец выкрасил стулья, и работать на них было немыслимо. Фю­рер рассердился, но делать было нечего: он включил в програм­му номер на трапеции.

На другой день Тюрин через Анатоля позвал отца к себе.

Отец был очень рад, но уйти незаметно ему было трудно, и он попал к Тюрину только на следующий день. Тюрин долго расспрашивал отца, —видимо, колебался, — и в конце концов предложил отцу поступить    к нему на жалованье в сорок    пять рублей на всем своем: свои харчи, квартира, одежда, свой костюм для выступлений и свои ботфорты для пантомим. На переход отца к нему в цирк Тюрин потребовал письменного согласия
Фюрера.

Отец не решился сам пойти к Фюреру. Помог ему и на этот раз Анатоль. Фюрер велел отцу притги к нему. Отец отправился на объяснение ни жив, ни мертв. Фюрер расспросил его, какие условия ему предлагает Тюрин, и сказал, что даст отцу те же сорок опять рублей, с тем чтобы он остался у него.

Отец отказался, признавшись, что в другом цирке он рассчи­тывает большему научиться. Фюрер согласился отпустить его по окончании ярмарки, через три дня.

Фюрер отпустил «Адольфа» с подарками, которые показал собравшимся ученикам.

— Пусть не говорят, что у Фюрера ученики — босяки, — гор­до сказал он, поцеловал отца и, расчувствовавшись, расплакался.

 

Переход из маленького цирка в цирк, работающий в губерн­ских городах, сыграл в жизни отца громадную роль. Правда, ярмарочные цирки, по рассказам отца, были материально более обеспечены, но работать в них было очень тяжело. В весеннее, летнее и осеннее время давали по десять представлений, ели в перерывах, ночью усталые добирались до своих углов и засы­пали, как мертвые. Зимою в таких цирках было меньше работы, зато донимал холод. Не помогал ни костер, который жгли посре­дине арены, ни то, что две артистические уборные (мужская и женская) оклеивались толстым слоем старых афиш, ни то, что досчатые стены цирка засыпали снегом или навозом, чтобы за­щитить их от ветра. Брезентовая крыша цирка не держала тепла.

Перед своим номером отец с зажженным факелом в зубах взлезал по веревке, согревал огнем трапецию, вытирал ее тряп­кой, чтобы не вымазаться во время номера и только после этого начинал работу. Трапеция была железная, и в двадцатиградус­ные морозы влажные от работы руки подчас прилипали к ней так, что отодрать их можно было только вместе с кожей.

Работая позже в больших цирках, отец увидел, что трапецию плотно обматывали материей. Он удивлялся, как сам он не дога­дался сделать это. На такой обмотанной трапеции можно рабо­тать в любой мороз, обмотка предохраняет и от мозолей.

В ночные дежурства у Фюрера ученики согревались, кто как умел. Заворачивались в ковер, брали с собой для тепла собаку, забирались в ларь с овсом, наворачивали на ноги старые афиши или мешки из-под овса. За пять лет жизни у Фюрера отцу при­шлось много перетерпеть от зимней стужи и холода.

В цирке Тюрина были свои порядки. Дневные представления бывали только по воскресным и праздничным дням. Свободного времени было много. В часы же репетиций и представлений вся труппа работала на совесть. Каждый день в цирк в десять часов утра являлся Тюрин и репетировал с лошадьми. Окончив конную репетицию, директор садился в первый ряд, вызывал на арену кого-нибуд из артистов или учеников и, заставляя их проделывать номер, делал им указания.

На другой день после поступления к нему отца Тюрин велел выдать отцу униформу, сам написал на ней его фамилию и ска­зал, что за целость униформы отвечает отец, и если она пропа­дет, то стоимость ее вычтут у него из жалованья. Обязанностью каждого артиста было в незанятое его номером время стоять на арене в униформе и помогать своим товарищам. Только клоун Макс Высокинский был освобожден от этого.

Первые десять дней Тюрин не ставил отца на программу. Тра­пеция была уже повешена, под наблюдением Тюрина отец репе­тировал каждый день, а на афише имя отца не значилось. Отец был в смущении. Наконец, он решил подойти к Тюрину и спро­сить его, в чем дело. Тюрин ответил, что торопиться с выступле­нием не надо что он придумывает для его номера эффектный конец. Так прошло еще несколько дней. Наконец, однажды после представления Тюрин велел отцу надеть трико и выполнить свой номер. Отец исполнил приказание, закончив работу «мельницей» на мускулах. Тюрин подозвал отца и сказал, что придумал для его номера другой финал. Приказал принести из своей уборной два факела, велел отцу взлезть на трапецию, там привязать фа­келы к ногам, поджечь их, а уже потом проделать на мускулах «мельницу», стараясь вертеться как можно быстрее.

Отец проделал номер, закончив его так, как указал Тюрин.

Когда он, кончил, раздались дружные аплодисменты всей труппы. Тюрин объявил, что через день поставит его на афишу. Артисты хвалили выдумку Тюрина: когда отец крутился, делая мельницу, от зажженных на ногах факелов получалось впечатле­ние огненного круга.         

Через день на афише стояло: «Первый выход воздушного гимнаста Адольфа, прозванного «Огненное солнце».

После репетиции отец поблагодарил Тюрина и попросил у него на намять афишу.    Тюрин подарил отцу два    экземпляра афиши и посоветовал выспаться хорошенько перед представле­нием.

Отец пошел к себе на квартиру и заснул. Проснулся он от раскатов грома, быстро оделся и иод проливным дождем побе­жал в цирк. Оказалось, что бурей разодрало на полотнища ша­пито цирка, а сам цирк залит водой. Спектакль был отменен. Весь следующий день артисты сшивали крышу и убирали цирк. Вечером состоялось представление и первый выход отца. Выход был не совсем удачен. Весь номер прошел хорошо, но когда отец стал делать мельницу с факелами, то отсыревшие от воды факе­лы горели плохо и того эффекта, какой был на репетиции, не получилось.

На другой день было воскресенье, и номер отца прошел бле­стяще.

В цирке Тюрина были свои обычаи. Так, все молодые холо­стые артисты получали вечером, после представления, из кассы пятьдесят копеек на обед. Полтинник этот записывался в счет артисту, и в конце месяца образовавшаяся сумма вычиталась из жалованья. Тогда же удерживались и штрафы, которые налага­лись за невыполненную работу. При хороших сборах Тюрин уменьшал сумму штрафа, при плохих — увеличивал.

Стараясь разнообразить цирковую программу, Тюрин сам вы­думывал новые трюки или создавал номера. Когда он получал предложения от артистов других цирков перейти к нему, он хит­рил, писал, что согласен на предлагаемые артистом условия, только просил предварительно подробно сообщить, что делает артист. Получив подробное описание приемов работы, он выби­рал то, чего у него не было, и предлагал на репетиции то тому, то другому артисту выполнить новый трюк. Если кому-нибудь удавалось таким образом разнообразить номер, Тюрин задари­вал его мелкими подарками, подносил жетоны, что было тогда модным.

Из артистов труппы отцу особенно нравился Макс Высокинский. Он всячески старался сблизиться с ним, оказывая ему ряд мелких услуг. Но Макс был очень неразговорчив и скрытен, и отец стал его побаиваться.

Ни одной репетиции, ни одного выступления Макса отец не пропускал, следил за ним во время его работы, изучая каждое его движение. Репертуар Макса был обширен. Отцу особенно нравился номер с бумажкой и со змеей. Макс выходил на манеж с шамбарьером и спрашивал, что это такое. Ему говорили, что это шамбарьер. Макс начинал хлопать им, делал вид, что концом шамбарьера1 попал себе по носу, плакал, бросал шамбарьер. Не­заметно ему привязывали к концу шамбарьера бумажку в виде бабочки. Макс начинал ловить бабочку, держа шамбарьер одной рукой, а другой пытаясь схватить бумажку-бабочку; при этом он проделывал такие уморительные движения, что цирк не смеялся, а стонал от смеха. Наконец, Максу удавалось поймать вообра­жаемую бабочку. Он держал ее в руке, смотрел на нее наивно и разочарованно   говорил: «Бумажка...» и начинал плакать.

Слово «бумажка» он произносил, по словам отца, с какой-го особой неповторимой интонацией.

Выходил, шпрех-шталмейстер, спрашивал, о чем он плачет. Макс отвечал. «Я думал — это бабочка, а это бумажка летает». Шпрех-шталмейстер начинал уверять, что бумажка летать не мо­жет. Тогда Макс требовал, чтобы принесли его большой бумаж­ный змей. Брал змея, старался запустить его и запутывался в нитках. Змей не поднимался; тогда Макс просил кого-нибудь из публики подержать змея, пока он распутает нитки. А змей был нарочно сделан тяжелым, фунтов на восемь. Державший очень быстро уставал и невольно опускал руки. Макс приказывал ему держать змея выше, а сам, распутывая нитки, то говорил всякие прибаутки, то сердился, то плакал, то смеялся. Державший змея человек, наконец, не выдерживал, под хохот публики и крики га­лерки бросал его на арену и уходил на свое место. Вмешивался опять шпрех-шталмейстер и говорил, что он был прав и змей не полетел. Макс отвечал, что ему не нужно было, чтобы змей по­летел: единственно чего он добивался, это — чтобы тот господин (он указывал на державшего змея человека) обалдел.

Мастерски исполнял Макс антре с куклой.

Шпрех-шталмейстер сообщал Максу, что его спрашивает ка­кая-то дама. Макс просил пригласить ее на манеж. Выносили на стуле куклу в шляпке и вуали. Макс извинялся перед нежданной гостьей, что заставил себя долго ждать, и спрашивал ее, чем он может ей служить. Кукла в ответ молчала. Макс, продолжая извиняться, целовал у куклы ручку и вдруг, поняв, что это ку­кла, хохотал и кричал:

- Да это чучело!.. Ха-ха-ха... Хорошо! Я понимаю. Вы надо мной подшутили. Ничего. Теперь я сам подшучу над вами и по­кажу вам, как кто из вас танцует.

_____________________________________________________________

1 Шамбарьер — хлыст, употребляемый при дрессировке лошадей.

 

 

Он схватывал куклу в объятия и под вальс изображал снача­ла застенчивого гимназиста, в первый раз попавшего на бал, потом купца, танцующего польку после двадцати самоваров и дю­жины пива. Имитировал военного, лихо танцующего польку-мазурку; «траченого молью» чиновника и, наконец, дирижера танцев, «много танцующего, но ни черта в танцах не понимаю­щего». Под звуки галопа, выкрикивая французские слова, он бешено носился по арене, падал за барьер, схватывал куклу за ноги и тащил ее через манеж, причем у куклы шея втягивалась аршина на два.

В этих двух номерах Макс проявлял себя как исключительно талантливый мимист. И номера эти заслуженно пользовались огромным успехом у публики.

Наблюдая и обдумывая работу Макса, отец заметил, что Высокинский никогда не заканчивает своего выхода эксцентрико-буффонадными трюками. В конце он всегда давал акробатиче­ский номер. Отца это очень заинтересовало, и позже, когда они стали друзьями, он спросил у Макса, почему после «куклы» или «змея» он обязательно возвращался на арену и проделывал ма­стерски какой-нибудь акробатический номер.

Макс сказал, что «акробатический финал легче запоминается публикой. Смех, по его мнению, иногда может вызвать жалость, а ловкость всегда приводит в восторг. Лучше, когда публика, уходя из цирка, говорит: «какой клоун ловкий» чем, когда она замечает: «какой клоун смешной...»

Приходил Макс в цирк раньше всех и уходил последним. При­дет в свою уборную задолго до начала представления, сидит, о чем-то думает. А то загримируется, смотрит на себя в зеркало и то заплачет, то засмеется. Иногда пройдет в конюшню и делает упражнения на кольцах. Ему уже выходить, а он все упражня­ется и только в момент выхода на арену, как угорелый, бросается в уборную. Часто он опаздывал к выходу, но Тюрин его никогда за это не штрафовал. Иногда Макс забывал нужный реквизит и потом потихоньку от публики просил принести его.

Следя так упорно и внимательно за работой Макса, отец знал все его номера и тайком стал подражать ему, плакать и смеяться, как Макс. Однажды Тюрин заболел, и некому было выступать с Максом. Отец несмело, очень волнуясь, подошел к Высокинскому и сказал: «Господин Макс, я думаю, что я смогу отработать с вами. Я изучил все, что вы делаете».

Мякс предложил ему прорепетировать один из номеров. Убе­дившись, что отец номер знает, Макс просил его говорить громче.

Отец вышел на арену в большом волнении. По окончании номера Макс похвалил его, но спросил: «Зачем только ты так орал?»  

Оказалось, что от волнения отец не говорил, а кричал и так натрудил себе горло, что на следующий день не мог говорить.

После этого случая Макс стал относиться к отцу с видимой симпатией. Когда в одном городе отцу не сдавали угла для жилья, так как у него не было никаких документов, Макс пред­ложил ему ночевать в его уборной. Тюрин не возражал. В лице отца в цирке всегда был ночной дежурный. (У Тюрина ученики не сторожили, в цирке был специальный сторож и по очереди дежурили кучера.)

Отец, поселившись в уборной Макса, стал наблюдать за его реквизитом, подновлял его, красил, упаковывал и распаковывал при переездах. В свободное время он оклеил уборную Макса старыми афишами, выложил ему пол досками и досками защитил крышу от дождя.

Постепенно все артисты, раньше уносившие домой свои ко­стюмы, стали оставлять их с разрешения Макса в максовой уборной.

В дни, когда не было представлений, Высокинский звал отца на прогулку, потом уводил его домой, где жена Макса кормила их обедом. Во время одной из таких прогулок отец чистосер­дечно покаялся Максу, что знает все его номера и очень хотел бы перейти на амплуа клоуна. Тут же в лесу он показал Максу все, чему он научился от него.

Макс очень смеялся и предложил отцу поговорить с Тюриным, чтобы отца выпускали в дневных представлениях. Сказал отцу, что ему надо будет придумать свой номер, чтобы артисты не говорили, что он копирует Макса и что Макс работает лучше.

На другой день после репетиции Высокинский позвал отца и предложил ему обдумать и проработать клоунско-акробатический номер без слов. Недели через две номер с помощью Макса был готов и прошел с успехом. Макс воспользовался тем, что отец хорошо работал на руках, заставил его проделать «пирамиду» в костюме клоуна и под музыку. Номер отца, как клоунско-акробатический номер, был включен в первое отделение вечерней  программы. Сам Макс выступал во втором отделении.

С этих пор Высокинский все чаще стал привлекать отца к своей работе, причем отец исполнял обязанности шпрех-шталмейстера. Отцу этого было мало, — он стал копить деньги и мечтать о том, чтобы летом перейти в другой цирк на амплуа клоуна.

 

Зимой Тюрин обычно выбирал большой город и строил цирк с деревянной крышей. Стены такого цирка бывали из двойных досок, в промежуток насыпалась земля. В боковых проходах ста­вились две печки, третью печку ставили на конюшне. За два часа до представления печки топились, для сохранения тепла в них клались кирпичи. Несмотря на это, работать все же было очень холодно. Иногда Тюрин снимал большой пустующий са­рай для засыпки хлеба. Публика сидела тогда не вокруг манежа, а по бокам его. В таком здании было теплее, но для работы оно было менее удобно, и артисты не любили цирков-сараев.

Макс советовал отцу учиться играть на одном из музыкаль­ных инструментов. Отец с детства хорошо играл на губной гармошке. Случайно ему удалось купить подержанный корнет­а-пистон, и он стал учиться играть на нем.

Прозимовав в Елисаветграде, Тюрин решил к пасхе переехать в Ростов. Там к этому времени должна была открыться ярмарка. По приезде в Ростов Тюрин построил свой цирк между городом и ярмаркой, усилил ламповое освещение, купил новый ковер, увеличил оркестр. Этот цирк по размерам своим был гораздо больше елисаветградского; но крыша у него была брезентовая.

Первое представление в Ростове состоялось на второй день пасхи в час дня.

Для завлечения публики перед зданием цирка играл цирко­вой оркестр. В программе участвовала вся труппа. Цирк был переполнен. Второе представление дали с таким же успехом в три часа. Хотели в пять часов дать третье представление, но по настоянию архиерея в эти часы были запрещены всякие увесе­ления, так как шла церковная служба. Полиция предупредила Тюрина, что на вечернее представление прибудет наказной ата­ман, который приказал оставить для него целый ряд мест в пар­тере. К восьми часам вечера все билеты на вечернее представ­ление были проданы, а желающих попасть в цирк было много.

Собравшаяся публика хлопками и топанием ног выражала нетерпение. Оркестр играл одну вещь за другой. Наконец, явил­ся атаман и несколько человек военных.

Все артисты имели шумный успех. Отец выступал как клоун с акробатическим номером, и  ему сильно  аплодировали.

Во втором отделении выступал Макс Высокинский. По сло­вам отца, он был в большом ударе. Работал так, что цирк сто­нал от смеха. Когда он кончил, публика потребовала биса.

Тюрин думал, что публика похлопает и успокоится и прика­зал вывести лошадь для наездницы. Но публика неистовствовала, требуя Макса. Лошадь увели. Вышел Макс и под несмолкае­мые аплодисменты проделал антре на ходулях.

Едва началось третье отделение, как публика начала кри­чать: «Макса!.. Макса!..».

Тогда, по соглашению с Максом, вышел Тюрин и заявил, что, идя навстречу желанию публики, артист Макс согласился высту­пить и в третьем отделении.

Во втором антракте отец с женою Макса сбегали к ним на квартиру и принесли ему другой костюм. Макс вторично загри­мировался и  исполнил номер «пародия на танцы».

Этот номер был триумфом Макса. По окончании этого номера  публика никак не могла успокоиться и требовала новых но­меров.  Тогда Макс снял парик, вышел на арену и сказал:

— Господа, простите, больше я выступать не могу, я устал, — и убежал в свою уборную. Отец бросился за ним следом. В убор­ной Макс залпом выпил топленого молока, которое всегда для него приготовляла его жена,  и сказал:

— Ну и публика. Прямо с ума сошла. Правда, что сегодня и я был в ударе.

Тюрин был в восторге и от удачных спектаклей и от полных сборов. Он усиленно благодарил Макса.

На третий день Тюрин выпустил громадную афишу, извещавшую о том, что клоун Макс выступает только в вечернем представлении, и поднял, цены на билеты. Макс все больше и больше завоевывал симпатии публики, и по Ростову шли о нем усиленные толки. В день его бенефиса, по словам отца, его буквально закидали цветами. После бенефиса Тюрин устроил в честь Макса ужин всей труппе. По инициативе отца, труппа в складчину преподнесла Максу серебряный жетон с надписью: «Нашему любимцу». На ужине растроганный Макс сказал, что подарок артистов ему так дорог, что он с ним никогда не рас­станется. Тюрин объявил на ужине, что по желанию Макса цирк из Ростова переедет в Новочеркасск, а оттуда поедет в Оренбург и, далее, в Закаспийский край. Предупредил, что по Закаспий­скому краю они поедут сухим путем. Если же кто из артистов труппы ехать не пожелает, то пусть заявит об этом еще в Ро­стове,

Как раз в это время в Ростове был директор большого провинциального цирка Таурик. Свое пребывание в Ростове Таурик объяснял тем, что он набирает себе труппу на Кавказ. Настоя­щей же целью, которую он скрывал, было переманить к себе Высокинского.  Оказывается, что о  клоуне Максе знали,  и как только цирк Таурика приезжал куда-нибудь, публика спрашива­ла, будет ли выступать клоун Макс. На Кавказе Макс был любимцем  циркового зрителя, Таурик предложил Высокинскому большее жалование, но Макс не согласился перейти в другой  цирк, потому что Тюрин по его просьбе ехал в Туркестан, куда Максу давно хотелось попасть.

Разговоры Макса с Тауриком происходили в присутствии отца на квартире Макса. Отец набрался храбрости и предложил Таурику свои услуги: в качестве клоуна. Макс со своей стороны рекомендовал Таурику взять отца.

В один из последующих дней Таурик пришел в цирк посмо­треть, как работает отец. Отец выступал только в том акробати­ческом номере, который ему составил Макс. После представле­ния Таурик сказал, что это не то, чего ему хотелось бы. Отец ответил, что может исполнять номера «танец на лопатке» и «хождение на ходулях». Таурик захотел посмотреть, как отец делает эти номера.

Отец пошел к Максу, рассказал ему о своем разговоре с Тау­риком, признался, что последние полгода только и делает, что репетирует все номера Маиса и что очень хотел бы показать их ему и Таурику.

Макс долго молчал, потом сказал:

        Пойми, если ты будешь показывать работу только мне и
Таурику и при этом не будет публики, ты провалишься. Публи­ка — залог успеха. Почему у меня в Ростове такой успех? Цирк большой. Публики — море. Она заражает. Смех — вещь необхо­димая. Человек любит смеяться, и когда он видит, что кто-ни­будь смеется, то старается сам пристроиться к чужой веселости. Не знаю, что тебе придумать. Знаю, что  из  моего репертуара ты умеешь танцовать на лопате, ходить на ходулях, делать но­мер с пером. Умеешь все, кроме танца с куклой.

Отец ободрился его дружеским тоном и признался Максу, что он уже зимою сшил себе такие же костюмы, в каких выхо­дил на работу Макс, и сделал реквизит.

        Ну что же — сказал Макс, — завтра воскресенье. Мы тебе устроим дебют. В цирке сделать этого нельзя, неудобно.  Я не хочу,  чтобы   над тобой  смеялись,   если  ты  сработаешь   плохо.
А выступить тебе надо непременно перед публикой. Так я вот что надумал: мы с Тауриком пойдем в один из балаганов на ярмарке, и там ты нам покажешься.

На этом и порешили. Отец не спал всю ночь, обдумывая предстоящий дебют. На рассвете он встал, взял ходули и лоиатку и пошел в цирк. Там надел костюм и загримировался под Макса. Затем разбудил кучеров, дал им рубль и попросил по­смотреть, похож ли он на Макса. Он проделал перед кучерами все номера. Работа отца им понравилась. Отец, радостный, по­шел в уборную Макса, лег и заснул. Вдруг чувствует, его толкает кто-то. Раскрыл глаза — Макс. Зовет: «Иди, иди скорее, Таурик уже ждет».

Отец быстро вскочил, схватил свои костюмы и реквизит и пошел за Максом. Втроем они двинулись на ярмарочную пло­щадь к балаганам. Вокруг шумела толпа зевак. Они едва могли пробиться ко входу в балаган. Хозяин балагана встретил их при­ветливо. Макс рассказал ему, в чем дело. Балаганщик пригласил их за кулисы и предложил отцу «разговаривать» с ним во время номера, т. е. быть его «шпрехом». Отец просил выпустить его во втором представлении, чтобы он мог обдумать, как вести но­мер и подготовиться.

Когда отец во втором представлении вышел на сцену, он растерялся. Он привык к манежу; и на сцене ни разу не высту­пил. Публика, же, увидев его, закричала: «Макс! Макс! Браво! Бис!»

Это придало отцу храбрости. Он проделал поочередно все номера, вводя в них им самим придуманные трюки, основанные на акробатике. Когда он кончил, его костюм был мокрый, как после купанья. После каждого номера публика: кричала: «Браво, Макс! Браво!»

Макс обнял отца, поцеловал его и сказал:

Не думал я, что ты такой способный. Я бы с тобой рань­ше занялся. Вижу, что ты себе сам дорогу пробьешь.

Таурик сказал, что берет отца и предложил ему восемьдесят рублей в месяц жалованья. Макс заметил, что за такую работу этого жалованья мало и что надо отцу положить сто рублей. Сошлись на ста рублях. Отец был в восторге. Таурик спросил отца, есть ли у него деньги на дорогу. У отца было рублей шестьдесят сбережений. Таурик дал ему еще двадцать пять рублей и велел через три дня приехать во Владикавказ.

Таурик уехал.

На другой день отец купил за десять рублей жетон, выгра­вировал иа нем: «Дорогому учителю от Адольфа-Сережи» и пре­поднес Максу.

Отец не знал, как ему быть с Тюриным, как сказать, что он через  три дня уходит от него. Макс советовал отцу уехать тайком ночью. Отец не хотел делать этого, тем более, что   у  него» не было паспорта. Тогда Макс предложил говорить с Тюриным при нем. Вечером после представления Тюрин стоял с Максом. Отец подошел к ним и сказал Тюрину, что хочет уйти от него. Тюрин рассердился: — Мне теперь нужны холостые артисты для Закаспийского края. Я тебя к себе не звал, ты сам ко мне в труппу напросился. Не пущу тебя никуда, а удерешь, вытребую тебя обратно этапом через казачьего атамана.

Отец испугался и ушел от Тюрина со слезами на глазах.

Во время объяснения отца с Тюриным Макс молчал, но из цирка ушел вместе с Тюриным.

Отец всю ночь проплакал. Утром пошел к Максу. Оказалось, что Макс ушел с женою гулять за город. Отец еще больше рас­строился. Пошел в цирк. В это время Тюрин репетировал с ло­шадьми.  Он  прервал репетицию, подозвал отца и, спросил его:

        Когда хочешь ехать?

Отец растерялся, молчит.

        Благодари   Макса.   Он   уговорил   меня   отпустить   тебя.

Когда едешь?

.    — Послезавтра, — сказал отец.

        Хорошо.  Тогда завтра твой бенефис.  Будешь работать в трех отделениях все, что умеешь.

У отца от волнения подогнулись коленки. В шесть часов вечера вернулся Макс. Отец бросился к нему с рассказом. Макс сказал, что обо всем знает и что это ему удалось уговорить Тюрина дать отцу бенефис.

На другой день появилась афиша: «Бенефис клоуна-гимнаста Адольфа».

Но отцу не повезло в его первый бенефис. С утра лил сильный дождь. Прекратился он только к шести часам вечера. Сбор был неполный, хотя и неплохой. Макс настоял, чтобы отец про­делал номер на ходулях. Во время этого номера Тюрин и все артисты вышли смотреть и по окончании номера хвалили отца.

В третьем отделении Тюрин преподнес отцу серебряный жетон с надписью. «Прилежному молодому артисту от директора цир­ка», а Макс подарил ему серебряные часы с цепочкой и надписью «Славному Адольфу, будущему знаменитому клоуну от Макса Высокинского». После представления Тюрин дал отцу семьдесят пять рублей и сказал:

— Это тебе с бенефиса. Пусть тебе Таурик столько даст.

Макс устроил на манеже ужин для всей труппы. Беседа шла до утра.

        Пьянки не было, — вспоминал об этом ужине отец, — так как сам Макс не пил ни водки, ни вина. Все было очень, очень скромно.

На ужине была даже жена Макса, которая вообще редко бы­вала в цирке. Она подарила отцу ею самою вышитую рубашку. Утром отец пошел в город и купил себе брюки, тужурку и шля­пу того фасона, какой носил Макс. Обедал он у Высокинских. На прощанье Макс дал отцу много ценных советов и спросил его, как он назовет себя, выступая у Таурика.

— Адольф-Макс, — ответил отец.

Впоследствии, когда отца уже считали хорошим клоуном, про него так и говорили: «Это клоун Адольф-Макс». Максов же в подражание Максу Высокинскому развелось очень много. Едва ли не каждый клоун называл себя Максом.

На другой день вечером отец уехал. Провожали его Макс с женой. Жена Макса принесла отцу целый сверток еды, а Макс подарил ему два своих старых клоунских костюма.

Расставаясь, все трое так плакали, что отца потом его шут­ники по вагону спрашивали: «Вас кто провожал? Отец с ма­терью?»

 

Отец приехал во Владикавказ и прямо с вокзала отправился в цирк. По дороге он увидел афиши, извещающие об открытии цирка. На афише крупными буквами извещалось о выступлении клоуна Макса. В самом цирке шла суета. Первое представление было назначено на следующий день. Таурик обрадовался его приезду и сразу познакомил его с некоторыми артистами. Отец заметил Таурику, что именовать его в афишах Максом неудобно, и просил писать «Адольф-Макс». Таурик обещал изменить имя, ио обещания своего не исполнил. Отцу помогли найти комнату. Он взял с вокзала свой багаж и отвез его в цирк. В цирке ему указали уборную артистов, и он приготовил все, что было нужно для выступления на следующий день.

Рано утром он проснулся, пришел в цирк тогда, когда в нем еще никого не было, прошел в уборную, проверил весь реквизит и решил проверить еще раз всю свою работу. Надел старенький костюм Макса, загримировался и начал проходить номер с ходулями. Неожиданно в цирк пришел Таурик. Он очень одобрил работу отца и сговорился с ним до спектакля прорепети­ровать все его номера, так как шпрехом на представлении дол­жен был быть сам Таурик.

Во время репетиции он велел отцу звать его не «хозяин», а  «господин директор». Отца же сам называл «господин клоун». Отец долго не мог привыкнуть к такому обращению и все оши­бался. Тогда Таурик вечером перед выходом крепко перевязал отцу тоненькой бечевкой палец. Палец отекал и  неприятное ощущение напоминало отцу, что надо говорить «господии ди­ректор».

Первое представление дало хороший сбор, но аншлага не было. Отец выступал во втором отделении последним номером. Он так волновался, что не помнил потом, как шло представле­ние. Перед его номером объявили, что выступает клоун Макс. Отца встретили бурными аплодисментами.

Выход свой отец начал полечкой иод музыку, проделал под аплодисменты акробатические упражнения со стульями и с ку­биками. Затем вышел Таурик и подал ему ходули. Номер этот отец провел очень хорошо под дружные аплодисменты и крики «бис». Только от волнения он несколько раз ошибался и назы­вал Таурика «хозяином».

Когда он вернулся в уборную, незнакомые еще с ним артисты поздравляли его с удачным выступлением. Таурик пригласил его к себе ужинать. Отец, понятно, принарядился, надел часы с же­тонами. Когда ему за ужином предложили выпить, он отказался. Ему налили пива. За ужином разговор шел только о цирке. Артисты расспрашивали отца об условиях работы в цирке Тю­рина. На рассвете разошлись, большинство артистов было силь­но навеселе. Оказалось, что отцу до квартиры было по дороге с наездником-жокеем Васильямсом Соболевским (впоследствии Соболевский гремел за границей и был собственником цирка, в котором служили отец, брат Костя и я).

Соболевский предупредил отца, чтобы он не был «шляпой», так как Таурик любит платить мало. Говорил, что отец нужен Таурику, и хвалил его за выступление. Рассказал, что он ученик Таурика, а теперь получает сто двадцать рублей жалованья. Отец рассказал ему о себе.

На другой день отец пришел в цирк, когда все были уже в сборе. Таурик предложил ему денег и сказал, чтобы за всем, что ему будет нужно, он обращался прямо к нему, Таурику, а не к артистам. Назначил на следующий день репетицию с отцом, ска­зал, что покажет ему несколько новых номеров.

Вечером отец решил посмотреть представление и спросил Та­урика, нужно ли ему одеть униформу. Таурик ответил, что на первое время освобождает отца от униформы, а в дальнейшем видно будет. Отец пошел смотреть в места для публики.

 

Сбор был хороший, но аншлага опять не было. В программу входили номера, которых отцу еще не приходилось видеть. Вы­ступал дрессировщик с двадцатью собаками. Они ходили на задних лапах, прыгали через барьер и т. д. Понравилась отцу наездница. Сначала она протанцовала на спине лошади, затем на манеж принесли и доставили по обе его стороны два мостика. Лошадь пробегала под мостиком, а наездница вспрыгивала на него и, пока лошадь делала круг, проделывала на нем гимна­стическое упражнение. Как только лошадь опять приходила к мостику, наездница соскакивала к ней на спину и неслась к дру­гому мостику, на котором опять становилась на руки и изгиба­лась.

В труппе Таурика была женщина-геркулес Мария, работавшая с двухпудовыми гирями не хуже мужчины. Она поднимала и носила по арене трех униформистов. В конце номера ей клали на грудь доску, и она держала на себе двадцать человек из пуб­лики, Исполнялся в цирке номер «хождение через весь цирк по проволоке». Артист взбирался с зонтиком в руках по наклонной проволоке и, когда добирался доверху, то спускался оттуда, скользя назад. Нарочно делал вид, что теряет баланс, потом вы­равнивался. Ловили его в ковер у конца проволоки четыре унинформиста. Предохранительных сеток внизу в то время еще не было.

Отец выполнил свой номер с успехом и работал увереннее и спокойнее, чем накануне. Окончив номер, он быстро разгримиро­вался, чтобы пойти посмотреть, как будет выступать Васильямс Соболевский. Впечатление было ошеломляющее, отец, по его словам, впервые увидел первоклассную жокейскую езду.

Соболевский выехал на белой лошади. На ходу он снял с нее жокейское седло и сделал несколько кругов на неоседланной лошади стоя, держа седло в руках. Его высокий рост и краси­вое сложевие усиливали эффект. В конце номера оркестр играл галоп в быстром темпе, лошадь выбегала неоседланная, без уз­дечки, с распущенной гривой и быстро неслась по кругу манежа. Соболевский бежал к ней, хватался за гриву, вскакивал на нее и, сидя спиной к публике, лицом к середине манежа, мчался, придвигаясь все ближе и ближе к крупу лошади. Лошадь неслась уже в карьер, казалось ездок сейчас упадет. Было такое впечатление, что он держится за воздух. Наконец, он соскаки­вал на землю, перерезал бегом манеж и опять вскакивал на ло­шадь сразу обеими ногами. Так он вспрыгивал и соскакивал раз шесть подряд под гром аплодисментов.

Отец был в восторге.

На другой день на репетиции Таурик спросил отца, на каких инструментах он играет. Отец сказал, что играет на губной гар­мошке, сопелочке и корнет-а-пистоне. Таурик посоветовал отцу как можно скорее выучиться играть хотя бы еще на четырех инструментах. Обещал, как только он сделает это, проработать с ним интересный номер. Отец купил маленькую гармошку, флей­ту, балалайку, и окарину1, и очень быстро научился играть на этих инструментах народные мелодии.

Новый номер Таурика заключался в следующем. Отец вы­ходил на арену, играя на балалайке. Подходил Таурик, запре­щал отцу играть и отнимал у него балалайку. Отец плакал. Когда же Таурик отходил от него, отец вынимал из кармана сопелку и начинал играть на ней. Таурик возвращался и отнимал сопел­ку. Отец плакал опять и вынимал флейту. Так происходило со всеми инструментами. Под конец отец вынимал из кармана ма­ленького оловянного петушка, хлюпал себя по бедрам и кукурекал. Как только Таурик подходил к иему, он делал вид, что бросил петушка в публику, отбегал на другую сторону манежа и там опять хлопал крыльями и кукурекал. Директор бросался к нему. Отец убегал от него и прятал петушка под колпак. Тогда директор миролюбивым тоном спрашивал у него, что это у него за игрушка, и предлагал играть вместе в «петушка и курочку». Отец соглашался и, подражая петуху, ухаживал за курочкой, кружился вокруг нее, кукурекал. Затем роли менялись, директор изображал петушка, отец — корочку. Кукурекнув один раз, ди­ректор уходил с арены, унося с собой оловянного петушка. Отец продолжал изображать курицу, потом, заметив, что петуха- директора нет, начинал плакать. Приходил униформист и спра­шивал, о чем он плачет.

— Петушок улетел!., отдайте петушка, — плакал отец. — Не отдадите?., не отдадите?., хорошо... у меня еще есть.

Вытаскивал из кармана трещотку и бегал по манежу, потря­сая ею, а за ним гналась вся униформа, наконец, убегал и в две­рях делал сальтомортале2.

Номер этот имел успех у публики. Обрадованный отец напи­сал Максу подробное письмо о своей жизни и работе. В конце письма он благодарил Макса за доброе отношение к нему.

_____________________________________________________________

1 Окарина — музыкальный духовой инструмент из глины  в форме конического сосуда.

2   См. примечание на стр.  104.

 

 

Цирк Таурика пробыл во Владикавказе до осени.  Однажды отец пришел к цирку и видит, что у цирка стоит много повозок, запряженных лошадьми. Оказалось, что у цирка Таурика распо­ложился цирк «Черного Кука», только что сделавший переход от Тифлиса до Владикавказа и теперь направлявшийся в Полтаву.

Труппа Кука с директором во главе пришла на представление цирка Таурика. От артистов отец узнал, что Кук после Полтавы летом едет по маршруту Брянск, Вязьма, Минск, Смоленск. Ког­да кто-то из артистов произнес слово «Смоленск», у отца заби­лось сердце. Он вспомнил мать, отца. Стал раздумывать о том, живы они, или нет. Ни номера дома, ни фамилии хозяина дома, где они жили, он не знал и потому не мог написать им. После представления он ушел домой, но спать не мог, полез в свой сундук, пересчитал деньги. Денег у него оказалось около ста рублей. Тут же ночью отец бесповоротно решил ехать домой к матери.

Утром отец побежал к цирку. Лошади уже ушли на вокзал. Кук  с частью труппы закусывал в буфете, другая часть артистов еще спала в местах для публики. Кук подозвал отца и на лома­ном русском языке похвалил его работу. Жена Кука, знаменитая наездница Мария Годфруа, была немка, в труппе было несколько артистов, говорящие по-немецки. У Таурика по-немецки говорил один только дрессировщик собак. Отец попросил дрессировщика спросить Кука, правда ли, что он летом собирается ехать в Минск и Смоленск. Кук ответил утвердительно.

Отъезд труппы Кука назначен был на вечер.

Отец ходил по цирку и не знал, что ему делать. Состояние было такое, что он поехал бы домой, чего бы это ему ни стоило. В это время пришел Соболевский, с которым отец успел подру­житься. Отец рассказал Васильямсу, как мучительно хочется ему повидать отца с матерью.

— Я слышал, что Кук едет в Смоленск, — сказал Соболевский, — ты бы попросил его взять тебя к себе в цирк. Я увереи, что он возьмет с радостью.

Отец ответил, что сам не рискнет заговорить с Куком. Собо­левский предложил отцу свои услуги для переговоров. Отец обрадовался. Соболевский ушел. Через короткое время Соболевский вернулся и сказал, чтобы отец через час был на вокзале, так как Кук с охотой берет его к себе на службу.

Отец пошел на вокзал. Кук встретил его очень любезно, сказал, что с удовольствием возьмет его к себе и жалование ему даст большее, если увидит, что отец старательный работник; но что цирк в Полтаве будет готов только через месяц. Пока же ему нужно честное и твердое обещание отца, что он не надует его   и   действительно   приедет   через   месяц   в   Полтаву.   Отец дал требуемое обещание, но со своей стороны поставил услови­ем, чтобы на афишах стояло не «Макс», а «Адольф-Макс». Кук подумал и сказал коротко: «Хорошо. Пусть будет Макс-Адольф».

Отец не возражал. Кук предложил отцу денег на дорогу. Отец отказался. Тогда Кук повел его в буфет и для крепости договора заставил отца выпить две рюмки коньяку и дать честное слово, что он его не подведет. Отец дал слово и выпил коньяк.

Прошла неделя. Началась дождливая осень. Сборы были неважные. Таурик предложил артистам тянуть жребий, кому пер­вому устраивать бенефис. Соболевский отказался от жеребьевки, отмазался и отец. Первые бенефисы были отданы артистам, пользующимся меньшим успехом у публики. Бенефисы Соболев­ского и отца прошли при полных сборах. Отец получил от Таурика в подарок серебряные вызолоченные часы, а от Соболев­ского и от труппы — жетоны.

На бенефисе отец первый раз выступил в номере «Пародия на танцы». Номер этот был не из удачных. Соболевский сказал отцу откровенно, что танцует он неважно, и номер исполняет не свободно, а как-то натянуто. Отец очень огорчился и решил во что бы то ни стало заняться обработкой номера.

Таурик решил через десять дней дать прощальное представле­ние и переехать в Тифлис. Отец не знал, говорить или не гово­рить Таурику, что он уходит от него. Вася Соболевский («Васильямс» ставилось на афишу для красоты) советовал отцу уехать тайком, говорил, что добром Таурик отца не отпустит, а из-за отсутствия паспорта может повести все дело так, что отца отправят на родину этапом мак беспаспортного.

Порешили они на том, что в один из дней к вечернему пред­ставлению отец пришлет письмо, что он внезапно заболел, а сам в это время поедет на вокзал к восьмичасовому поезду, на кото­ром и уедет. Утром он будет уже далеко от Владикавказа, а днем Соболевский скажет, что Сережа тосковал по дому и собирался домой.

За два дня до прощального представления отец утром унес из цирка костюмы и реквизит, днем уложился и попросил хозяйку свезти вещи на вокзал. К представлению послал письмо о своей болезни и покинул комнату, оставив на виду на всякий случай старенький клоунский костюм.

В большом волнении ждал отец отхода поезда. Успокоился только тогда, когда порядком отъехали от Владикавказа.  Жаль отцу было расставаться с Васей Соболевским, очень они с ним сошлись. Расставаясь, дали они слово писать друг другу.

В Полтаве на вокзале отец хотел нанять извозчика, но тот, не зная слова «цирк», никак не мог понять, куда, в какую «цер­ковь» надо везти. Отец был в недоумении и начал уже волно­ваться, как вдруг другой извозчик понял, в чем дело, и сказал, что на базарной площади строят «большую комедию», которую, вероятно, и нужно отцу.

Подъезжая к площади, отец увидел, что здание, цирка еще без крыши. В цирке он сейчас же наткнулся на Кука. Тот расска­зал, что цирк откроется только через пять-шесть дней. Отец по­знакомился кое с кем из артистов, потом нанял себе комнату и отправился осматривать город.

По дороге ему попалась на глаза театральная афиша. Отец ни разу еще не был в театре. Вечер у него был, к счастью, свободен, он купил билет и вечером с восторгом смотрел спектакль. К сожалению, я не помню, какая шла пьеса, но игра артистов так понравилась отцу, что он хотел тут же купить билет на завтраш­ний спектакль; это ему не удалось, так как касса была закрыта. Дома его ждала неприятность: хозяин комнаты спросил у него паспорт для прописки. Паспорта не было. Не обнаруживая своей тревоги, отец сказал, что паспорт у него в багаже на вокзале. Утром пошел в цирк и узнал, что плотники поссорились с под­рядчиком. Кук бегал по цирку, ругался, грозил, но его никто не понимал. Плотники же наотрез отказались работать.

Наконец, в полдень нашли шестерых плотников, и по прось­бе Кука артисты стали помогать им пилить доски, поднимать их на крышу и прибивать. Вся труппа работала так целый день. Ве­чером условились, что молодежь придет на работу с рассветом, а старики к девяти часам утра. Отец так устал, что проснулся только в восемь часов. Когда он пришел в цирк, работа была в полном разгаре. В двенадцать дня на пролетке к цирку подъехал полицмейстер. Вызвали Кука. Полицмейстер осмотрел постройку и велел сделать ложу для начальства. Узнав, что нехватает плот­ников, он пообещал на другой день с утра прислать для работы арестантов. Действительно, утром, под конвоем пришли тридцать человек арестантов, которые и выполнили оставшуюся работу.

Отец отправился искать себе комнату и нашел такую, где у него не потребовали паспорта.

Через несколько дней цирк был готов. Отцу еще не доводи­лось видеть цирк таких размеров. Оркестр помещался наверху. В первом ряду    партера скамьи были со спинками.    Во втором ряду с обеих сторон устроили по три ложи. Против оркестра наверху сделали ложи для начальства. Галлерея шла амфитеат­ром, и вход в нее был с улицы. Пол цирка был деревянный. Под галеркой устроили проход для артистов. При цирке был буфет. Три первых ряда скамеек покрыли коврами, остальные обили кумачом. В цирке было четыре печки. Одна печка согревала фойе. Большая конюшня отапливалась двумя печками. Уборные для артистов были удобные и обширные.

Открытие состоялось при полном сборе. Очень многие ушли, не получив билетов. Присутствовал полицмейстер с целой свитой полицейских чинов.

Первое отделение началось с того, что артисты в очень краси­вой униформе выстроились в два ряда. Директор Кук вышел во фраке и раскланивался при дружных аплодисментах публики. Отец должен был выступать в третьем отделении, а в первом он стоял в униформе. Программа была прекрасная. Выступала пре­восходная плясунья на канате. За ней выходил ловкий гимнаст, работавший на швунговых кольцах (этого номера сейчас уже не знают). Под купол цирка вешались на длинных веревках кольца. На край барьера клали большую подушку, диаметром в четыре аршина. Гимнаст повисал на кольцах, раскачивался, проделывал в воздухе различные эволюции, затем отрывался от колец, делал сальтомортале и попадал на подушку ногами. Так как кольца были на длинных веревках, то выходило, что он перелетал через всю арену и сальто делал в воздухе. Зрелище это было очень эффектное.

В труппе Кука была прекрасная наездница, которая не только перелетала через ленты и обручи, но в такт музыки, стоя на ло­шади, прыгала через скакалочку и подражала другим детским играм.

Клоуны Кука выходили в полосатых костюмах, в париках с тремя чубами. Клоунов было двое. Сделав несколько клоунских упражнений, они перекидывались шестью клоунскими колпаками, ловя колпаки головой. Наконец все колпаки попадали к одному из клоунов, он бросал их другому, а тот ловил на голову, на ру­ку, иа ногу и, наконец, на зад. Окончание ловко проделанного номера всегда вызывало смех у публики.

Этот (несправедливо забытый) номер я сам видел в очень хо­рошем исполнении.

В цирке Кука отец впервые познакомился с работой на тур­нике. Работало на нем трое артистов, причем один выступал в клоунском  костюме.  Клоун  сначала неуклюже   подражал своим ловким товарищам, срывался с турника, влезал на него со спины униформиста, падал, а затем делал на нем замечательно ловко ряд упражнений, кончая, мельницей. Цирк, по словам отца гре­мел от рукоплесканий. (Любопытно, что в этом номере - опять прием контраста.)

В цирке Кука отец увидел впервые номер на трапеции с зубником. В конце номера гимнастка прицепила к трапеции крючок, к которому была приделана маленькая кожаная подушечка. За эту подушечку артистка ухватилась зубами, повисла на ней, по­том стала быстро крутиться вокруг трапеции.

Кук выступал в первом отделении с дрессированными ло­шадьми. Лошади у него были очень красивые и прекрасно дрес­сированные. Кончил он свое выступление четырьмя пони, кото­рых расставил симметрично по манежу друг против друга голо­вами к барьеру. Выпущенная затем на манеж лошадь перепры­гивала через них. Она же принесла Куку в зубах, как собака, брошенные им хлыст и платок.

Во втором отделении Кук выехал на арену в жокейском ко­стюме, как Соболевский. Отец говорил, что он не был так кра­сив, как его друг Вася, но показал огромное жокейское искусство, прыгал через свой жокейский картузик, держа его в руках, вспрыгивал на рсем  ходу на круп лошади и т. д.

Кук считался в то время знаменитым наездником, его знали почти во всех мировых цирках. Кончал он свое выступление прыжком через человека, стоявшего на табурете в цилиндре. Кук разбегался, делал рундат-салътомортале: перелетал через чело­века, во время прыжка снимал с артиста цилиндр и надевал его себе на голову.

Какой же нужно было делать прыжок, чтобы сальто было в полтора раза выше его собственного роста! Публика же стоном стонала от восторга, тем более, что выступал сам директор цирка.

Выступление отца было в третьем отделении. Он имел успех, но к его удивлению «камаринский на лопатке» не произвел та­кого впечатления, как во Владикавказе. Отцу советовали заме­нить камаринского гопаком, потому что «камаринского в Полтаве не любят». Когда на следующий день отец последовал этому совету, галерка бурно зааплодировала и застучала одобрительно ногами.

Представления в Полтаве шли с большим успехом. Кук решил поставить пантомиму и назначил репетицию «Разбойников». Это необычайно распространенная, можно сказать, классическая пантомима в цирковом репертуаре. Гораздо позже, когда я был уже взрослым артистом, она не сходила с репертуара провинциаль­ных цирков. Клоуны ставили ее в свои бенефисы, так как в ней центральное действующее лицо — артист-комик, и роль его очень выигрышная.  Шла пантомима  обычно  так.

К барьеру прибивалось несколько кустов, — арена должна была изображать лес. Атаман разбойников выходил под музыку, свистал. Сбегались разбойники. Атаман мимикой сообщил им, что по лесу должен проехать богач. Разбойники прятались по кустам. Выезжал экипаж с богачом и его красавицей-женой. По свисту атамана шайка выбегала и убивала богача. Красавицу атаман щадил и поручал надзор за ней старухе-разбойнице. Шайка ухо­дила, унося убитого богача и уводя в поводу лошадей. На арену выходили двадцать солдат под командою офицера. Пос­ледним идет комик-солдат, денщик. Офицер отсылает солдат, оставляя только своего денщика. У входа на арену ставится деко­рация избы. Через манеж проходит еврей-торговец с большим чемоданом в руках. В дверях избы появляется старуха. Еврей просит ночлега, старуха ведет его в избу. Декорация поворачи­вается, обнаруживая внутренность избы. Униформа приносит стол, стул, кровать. Когда все готово, в дверь входит старуха с торговцем. Старуха приносит еду и угощает гостя. Торговец ста­вит около себя чемодан и садится есть. Старуха хочет украсть чемодан, торговец хватает ее за шиворот и чемодан отбирает. Старуха убегает. Врывается в комнату атаман с разбойниками; они убивают торговца. За кулисами шум. В дверь стучат. Вбега­ет старуха и сообщает, что пришел офицер с солдатами. Раз­бойники прячут тело торговца под кровать и скрываются.

Входит офицер с солдатами. Офицер ругает старуху, что она долго не открывала дверей. Денщик вырывает из рук старухи метлу и ударяет ее сзади. Офицер требует еду и постель. Ста­руха уходит и приводит жену богача, наряженную горничной. Начинают стелить постель. Офицер ухаживает за мнимой горнич­ной. Старуха не позволяет ей говорить с офицером и прогоняет ее. Уходит и приносит поднос с едой. Офицер приглашает ста­руху за стол, та отказывается, денщик хватает ее за шиворот и сажает силком за стол спиной к кровати. Офицер угощает ста­руху вином. Та отказывается. Денщик выплескивает вино ей в лицо. В дверь, крадучись, проходит красавица и сует под подуш­ку письмо офицеру, делает ему знак, чтобы он прочел письмо. Офицер угощает старуху макаронами, та отодвигает их, денщик швыряет макароны в лицо старухе, берет ее за шиворот и вытал­кивает вон. Старуха по дороге к двери успевает схватить с кровати шапку офицера. Денщик отнимает шапку и прогоняет ста­руху пинком. Офицер идет к кровати, ложится, достает письмо, велит зажечь свечу, читает письмо и вскакивает. Объясняет ден­щику, что они попали в разбойничье гнездо, что в двенадцать часов ночи их убьют. Велит денщику оставаться в избе, сам же решает выпрыгнуть в окно, чтобы привести солдат. Денщик не хочет оставаться один, плачет. Офицер бьет его шашкой, прыга­ет в окошко и скрывается.

В оркестре бьет одиннадцать часов. Денщик считает, загибая пальцы. Садится за стол и для храбрости залпом выпивает не­сколько стаканов вина, хмелеет. Хмельной ложится спать. Ему холодно, он берет со стола сковородку, зажигает на ней бумагу, нагревает, кладет к себе в постель. Через полминуты ему стано­вится жарко. В оркестре бьет двенадцать часов. Денщик считает по пальцам. Начинает дрожать от страха и ищет, куда бы ему спрятаться. Лезет под кровать и видит, что там лежит торговец. Вытаскивает его из-под кровати, предлагает выпить, угощает макаронами, сердится, что тот молчит, вливает ему в рот водку, потом тащит мертвого на кровать и кладет ногами на подушку. на ноги надевает свою солдатскую фуражку, в руки кладет ружье. Сам прячется под кровать.

Приходят разбойники с фонарями. Один из них ударяет лежа­щего на кровати ножом и тогда только замечает, что это заре­занный ими торговец. Атаман ругает старуху за то, что она упу­стила офицера. Разбойники находят денщика, вытаскивают его за ноги, но он вырывается и уползает опять под кровать. Так происходит несколько раз. Тогда они хватают его подмышки и тащат к атаману. Атаман, угрожая кинжалом, спрашивает, где офицер. Денщик объясняет, что офицер получил письмо от женщины и ушел с ней. «— Она?  — показывает атаман на стару­ху.— Нет, писала письмо молодая и красивая женщина». Приво­дят жену богача. Денщик сначала молчит, потом, когда ему опять угрожают кинжалом, сознается, что писала жена богача. Атаман замахивается, чтобы убить ее, но за кулисами раздаются ныстрелы. Денщик пользуется переполохом, вырывается из рук разбойников и убегает.

Вбегают солдаты. Начинается стычка. Солдаты побеждают. У офицера происходит схватка с атаманом. Вбегает жена богача и сзади стреляет в атамана, тот падает. Денщик гонится за ста­рухой с веревкой и пилой. Ловит старуху, валит ее на землю и начинает пилить пилой, у которой зубья сделаны с внутренней стороны. Вносят носилки. На носилки становится офицер и же на богача.

Разбойники под охраной солдат несут носилки. Сзади идет старуха,  подгоняемая  денщиком, бенгальский огонь  освещает шествие.

Роль атамана играл сам Кук. Денщика — турнист, комик Манц. Старуху изображал отец. Если пантомима шла в еврейских го­родках, то торговца делали англичанином.

Сборы в Полтаве были очень хорошие. Отцу же опять при­шлось пережить много неприятностей из-за отсутствия паспор­та. Труппа жила дружно, часто собиралась, в буфете, и разговор всегда вертелся около цирка и цирковых дел.

Под «двунадесятые» праздники цирк не работал. Кук устраи­вал обед и приглашал в гости всю труппу. В такие дни репетиций не было, и с двух часов дня до полуночи шла пирушка. Разговор происходил большей частью на немецком языке. Отца очень огорчало, что он ничего не понимает. Попробовал он заниматься со словарем, но у него ничего не выходило. Тогда он купил тол­стую тетрадку, стал спрашивать у артистов немецкие слова и вы­ражения и записывать их русскими буквами, а рядом помечать их значение на русском языке. Главным его учителем был кучер Кука, флегматичный немец. После обеда отец покупал две бу­тылки пива, и кучер, распивая их, два часа занимался с отцом. Кук узнал об этом, очень одобрил отца и дал ему совет не стес­няться и самому побольше говорить по-немецки. Защищал отца, когда над ним смеялись, и всегда обращался к нему по-немецки. Отец помогал Куку (хотя не обязан был этого делать) в дресси­ровке лошадей. Куку нравилось желание отца учиться и знать все, и он охотно учил его  верховой езде и вольтижировке.

Если лошадь уставала во время репетиций, то ее мыли и не ставили сразу в стойло, а водили по манежу, давая ей остыть. В эти репетиционные перерывы отец разговаривал с Куком по-немецки. Пока Кук говорил медленно — по выражению отца «лениво», — отец его понимал. Но, как только Кук начинал вол­новаться или сердиться, понять его было невозможно, так как он начинал сразу говорить и по-немецки, и по-французски, и по-английски.

Кук рассказал и показал отцу несколько новых номеров («с яблоком», «с пирожным» и номер, называвшийся «Понять лошад­ку»). Номера эти впоследствии вошли в репертуар всех россий­ских клоунов. При этом Кук сказал, что отец должен говорить не «господин», а «мосье шталмейстер»; шталмейстер же называл клоуна «мосье клоун».

Позже мне приходилось видеть в цирках и двух шталмейстеров. Тогда на обязанности одного из них было наблюдение за конюшней и выдачей корма. В период расцвета цирков в России, (а таким периодом нужно считать 1893 —1905 гг.) маленьким цир­ком считался тот, у которого было восемь лошадей. Обычно на конюшне стояло пятьдесят лошадей и больше.

Номер «с яблоком», в котором стал выступать отец, состоял в следующем.

Во время работы клоуна на арену бросают яблоко. Клоун за­мечает это и хочет поднять его. Шпрех-шталмейстер не дает, на­чинается спор, кому брошено яблоко. Решают разыграть его. Условия розыгрыша — не уходя с арены, спрятать яблоко на се­бе, и так до трех раз. Яблоко будет принадлежать тому, кто уга­дает большее число раз, где спрятано яблоко. Клоун начинает игру и прячет яблоко подмышку. Приходит шталмейстер и велит клоуну поднять сначала одну руку, поток другую. Клоун поворачивается к нему спиною и поднимает ту же руку. Когда штал­мейстер требует, чтобы он поднял другую руку, клоун заявляет что она у него больная. Шталмейстер насильно поднимает руку, яблоко падает. Наступает очередь шорех-шталмейстера прятать, но он замечает, что клоун подсматривает, тогда он ругает его, и гонит с арены. Клоун убегает, по дороге становясь на голову. Шталмейстер прячет яблоко сзади за шиворот. Приходит клоун, требует, чтобы шталмейстер поднял одну руку, потом другую. Тот в свою очередь заявляет, что рука у него больная. Клоун смеется: «знаю!.. знаю!..» Но и под другой рукой яблока нет. Клоун обыскивает шталмейстера, видит горб на спине, хохочет и вытаскивает яблоко. «Кто третий раз отгадает, тот съест ябло­ко»,— говорит шталмейстер и уходит. Через секунду он громко спрашивает из-за кулис: «готово?... готово?...» Клоун ищет, куда бы спрятать яблоко. Не найдя места, он начинает торопливо и решительно есть его. Шталмейстер опять опрашивает: «готово?» Клоун жует яблоко, давится и отвечает мычанием. Шталмейстер теряет терпение, приходит, требует, чтобы клоун поднял руку, тот поднимает с готовностью сразу обе руки, потом поднимает одну ногу, другую. Шталмейстер понимает, что клоун съел ябло­ко и теперь насмехается над ним. Сердится на клоуна и дает ему пощечину. Клоун в отместку выплевывает в шталмейстера остатки недожеванного яблока.

Пощечина на цирковом жаргоне носит название «апач». «Ловить апач» умеет не каждый цирковой артист. Надо очень долго тренироваться, чтобы ловко и незаметно для зрителя «поймать апач».

 

В дореволюционное время пощечина была необходимой час­тью номера и всегда вызывала сильную реакцию в зрительном: за­ле. Секрет цирковой пощечины в ловкости того, кто ее принима­ет. Дающий пощечину (в нашем случае шталмейстер) поднимает вытянутую руку чуть выше уровня головы клоуна, доводит ладонь до самой щеки и мястерски задерживает ее у самой щеки. В это время получающий пощечину держит руки чуть ниже живо­та в ширину своих плеч. Когда ладонь ударяющего достигает его щеки, он должен так ловко хлопнуть в ладоши, чтобы получился звонкий хлопок, и сейчас же схватиться за щеку, в доказатель­ство того, что ему больно. Старый цирк держал в секрете техни­ку этого приема и, когда меня спрашивали, я, улыбаясь, говорил, что если это делать умело, то не бывает больно. Позднее мне приходилось учить актеров театра ловить апач.

Цирковые артисты-старики часто с осуждением говорили: «что это за клоун, он даже апача ловить не умеет».

Директор Саламонский во время разговоров об ангажементе неожиданно давал договаривающемуся с ним клоуну апач и, если тот терялся и не умел поймать его, говорил ему: «как я могу ан­гажировать  вас,  когда   вы   даже   простой   плюхи  поймать   не можете».

Клоуны знали: идешь ангажироваться к Саламонскому, будь готов ловить алач.

Бывали, конечно, случаи, что рука дающего пощечину срыва­лась и клоун получал настоящую затрещину, но на это никто никогда не обижался. Больше того,   клоуны   протестовали,   когда шталмейстер останавливал руку дальше, чем это нужно от щеки, тогда технику апача-плюхи можно было заметить. Цирковой же артист не любит, когда зритель узнает его секреты.

Кук первый научил отца ловить апач.  Отцу долго пришлось  тренироваться, чтобы он у него выходил чисто.

Номер «с лошадкой» состоял в следующем.

На арене, как бы случайно, оставляют шамбарьер. Выходит клоун, поднимает его и спрашивает, что это такое. Ему объяс­няют, что это шамбарьер — кнут для дрессировки лошадей. Клоун заявляет, что он прекрасный дрессировщик, и требует, чтобы привели его лошадь. Шталмейстер отвечает, что у него никакой лошади нет.

   А в тридцать десятом стойле!?

   Такого стойла нет.

   Станьте здесь, я вам покажу мою лошадь.

Клоун ставит шпрех-шталмейстера у края барьера и велит униформе закрыть барьер. (В то время барьер закрывался вдвижной продолговатой доской и не имел дверей, как сейчас.) Клоун велит шталмейстеру бежать по кругу арены, тот противится, но, получив удар шамбарьером, делает все, что велит ему клоун.

Клоун (униформисту). Принесите, пожалуйста, два барьера.

IIIпрехшталмейстер. Оставьте, прошу вас, эту глупую затею.

Клоун гоняет шталмейстера по кругу, заставляет его прыгать
через барьер, ставит его на колени, приказывает кланяться публике и говорит:       

— Честь имею, уважаемая публика, представить вам мою дрессированную   лошадь. — Бросает   шамбарьер   и  идет   к   выходу.

Шпрехшталмейстер (схватывает брошенный шамбарь­ер, останавливает клоуна и спрашивает). Хотите, я покажу вам дрессированного осла?  

Клоун (останавливаясь). Это интересно.  Покажите.

Игра начинается опять, на этот раз клоун изображает осла. После прыжков и пируэтов шталмейстер заставляет клоуна кланяться и говорит публике:

- Честь имею представить вам моего дрессированного осла.

Шталмейстер поворачивается и уходит.  

Клоун (кричит ему вслед). Дурак!

Шталмейстер. Что вы сказали?

Клоун. Что у вас черный фрак, (Шталмейстер уходит и опять слышит вдогонку.) Дурак!

Шталмейстер (оборачиваясь).  Вы  сказали — дурак.

Клоун. Нет, нет, я сказал, что у меня лицо, как бурак, — так я устал.

На третий раз при слове «дурак», шталмейстер толкает клоуна. Тот падает и лежа посылает шталмейстеру несколько раз дурака. Шталмейстер становится позади клоуна.

Клоун (поднимает голову, видит, что никого нет, и спрашивает униформу). Где шталмейстер?

Униформа. Ушел,

Клоун (встает, отряхивается и кричит). Дурак! Болван! Осел!..

Шталмейстер сзади несколько раз перетягивает его шамбарьером. Клоун убегает.

В антре «лошадка» или «гонять лошадку» успех зависит от
умения управлять шамбарьером. А управлять шамбарьером гораздо труднее, чем ловить плюху-апач. Шамбарьер в руках опытного дрессировщика все равно, что шпага в руках опытного фехтовалыцика. Концом шамбарьера можно рассечь тело до крови. Нужно иметь набитую руку, верный глаз и долголетний опыт, чтобы хорошо владеть шамбарьером. Опытный дрессировщик по желанию попадет шамбарьером в любое место тела лошади. Может концом его коснуться ее уха и т. д. Есть такие искусни­ки, которые подкидывают в воздух яблоко и налету рассекают его на две части шамбарьером. Шамбарыер женщин-дрессироовщиц бывает легче, шамбарьер мужской тяжелее и длиннее. К камышевой палке в два, два с половиной арщина приделан ремень. К концу ремня привязывается наконечник, сплетенный из тон­кого шпагата. На четверть вершка от конца наконечника делает­ся узел, от узла шпагат идет расщепляясь, таким образом полу­чается мягкий язычок, который и хлопает.

В антре «лошадка» надо, чтобы шамбаръер мягко обвивался вокруг тела клоуна и громко хлопал, но не рассекал.

Третье   антре   «с пирожным» проходило   так. Шпрехшталмейстер выносит на блюде   пирожное  и  просит клоуна снести его Марии Ивановне.

Шталмейстер (так размахивает руками, что дает клоуну по носу.) Пойдешь прямо, потом налево, потом опять прямо, по­том направо.

Клоун, плачет. Шталмейстер извиняется и говорит, что клоун сам подвернулся ему под руку. Повторяет ему адрес:  «прямо... налево... прямо...  направо».  Размахивает руками.  Клоун убегает  от него, и, смеясь, садится на барьер.

Шталмейстер (подзывает клоуна опять, ставит перед со­бой). Пойдешь, как я сказал, увидишь большой дом, взойдешь в него, подымешься на тридцать три ступеньки вверх. Тют... тют... наверху увидишь звонок. Нажмешь кнопку: трр!.. трр!.. звонок зазвенит. Откроется дверь, выйдет Мария Ивановна. Ты дашь ей пирожное, скажешь, чтобы она его съела и никому не да­вала. Понял?  

Клоун. Нет, не понял.

Шталмейстер повторяет и заставляет повторить клоуна. Клоун повторяет с комическими ужимками. Шталмейстер уходит. Клоун смотрит на пирожное, облизывается, пробует его пальцами.

Клоун. Пойдешь прямо... (откусывает кусочек), потом на­лево... (откусывает) потом... (повторяя весь адрес, съедает пи­рожное, спотыкается, падает и разбивает тарелку).

Шталмейстер (появляется). Снес пирожное? Что Мария Ивановна сказала?

Клоун. Просила еще, говорит, что одного ей мало.

 

Шталмейстер. А где тарелка?

Клоун. И ее съела.

Шталмейстер. Ты говоришь неправду, Мария Ивановна не могла просить еще. Я на нее очень сердит и положил в пи­рожное яд; как только она его съест, у нее будет холера, и она умрет.

Клоун (при этих словах пугается, начинает корчиться, па­дает на землю). Холера!.. холера!.. (изображает, что у него конвульсии).

По приказанию шталмейстера униформа приносит лекарство.

Клоун (пьет лекарство и приговаривает). Ой лихо!., ой ли­хо мне!.. А что это за лекарство?

Шталмейстер. Это самый лучший коньяк (хочет уйти).

Клоун (корчится опять). Холера!.. холера!..

Шталмейстер дает ему бутылку и клоун пьет. Просит еще. Шталмейстер заявляет, что коньяку больше нет.

Клоун. Нет, так нет. Тогда у меня и холеры больше нет.

Эти антре имели очень большой успех у публики. Кук на ре­петициях следил за их исполнением, но ему трудно было судить о          тексте, так как он плохо понимал русский язык. Старался он растолковать  исполнителям  игру   слов   в   этих антре  на  своем языке, но никто не мог понять его полунемецкую, полуанглийскую речь.

Отцу эти антре, нравились, но он помнил совет Макса Высокинского озаботиться созданием собственных клоуно-акробатических номеров и спросил Кука, не знает ли он какого-нибудь акробатического антре.

Кук показал ему антре со свечами. Состояло оно в следую­щем.

На арену выносили три подсвечника. Шталмейстер предлагал клоуну вставить в них три свечи и зажечь их. Клоун подходил, вставлял свечи и спичкой зажигал их. Шталмейстер говорил, смеясь, что так зажечь может всякий дурак. Надо сделать в воз­духе салътомортале, на лету вставить свечи и зажечь их особой спичкой. Если клоун исполнит это, то получит подарок. Клоун ставит подсвечники на два с половиной аршина один от другого, делает последовательно три сальтомортале и вставляет свечи одну за другой. Выносят большую свечу, он зажигает свечи, проделывая каждый раз сальто.

— Давай подарок, — требует он.

- Дам,  только сначала потуши  свечи, — говорит шталмей­стер.         

 

Клоун исполняет его приказание. Тогда выносят четыре боль­ших заклеенных бумагой обруча. Клоун принимает их за боль­шие блины и требует масла.

— Нет,   это   обручи.  Через  них  нужно   прыгать, — говорит шталмейстер.

Выходят четыре униформиста, становятся в полусогнутое по­ложение, держат обручи двумя руками на плечах, наклонив голову вниз. Клоун разбегается, держа руки вперед, прорывает ру­ками бумагу в обруче, пролетает через него всем корпусом, до­летает до земли, упирается в землю руками, подгибает голову, перекатывается на спину, встает на ноги, отталкивается от земли и летит в следующий обруч. Проделывая то, что на языке акро­батов называется кульбитом, он проскакивает через все четыре обруча.

Исполнение кульбита облегчается тем, что обруч держат на­клонно в ту сторону, откуда бежит акробат. Опытный унифор­мист «пассирует» обруч. В акробатике «пассировка» очень ответ­ственное дело. Пассировать — значит помогать, облегчать испол­нение номера. В номере с обручем в момент прыжка надо при­гнуться, чтобы прыгающему легче было пролететь сквозь обруч. Пригибание это незаметно для зрителя.

Отец после рассказа Кука стал готовить номер со свечами. Он купил три больших подсвечника и заказал три деревянных свечи. Репетировал он сначала на лонжах.

Лонжа — ручной пояс из пожарного рукава, для прочности, обшитый по бокам кожей. К лонже приделаны два кольца, к коль­цам привязаны две веревки. Во время упражнений два человека держат лонжу за веревки, для того чтобы акробат во времи прыжка не ударился о землю или, летя вниз головой, не разбил­ся. При последующих тренировках лонжи опускаются или их убирают одну за другой. Когда же артист овладевает техникой переднего сальтомортале в совершенстве, то убирают и после­днюю лонжу. Пассировщик же не отходит от акробата, он пас­сирует ему рукой под спину или дает ему вначале рукой толчок, чтобы акробату было легче сделать телом полный оборот и встать на ноги в том же положении, в каком было начато перед­нее сальтомортале.

Отцу никак не удавалось во время сальтомортале вставить свечу в подсвечник. Тогда Кук открыл отцу секрет вставления свечи. Он заставлял отца сначала тренироваться над тем, чтобы быстро, как бы налету, вставлять свечу в подсвечник. Когда отец натренировался в этом, Кук заставил его, вставляя свечу в подсвечник, начинать крутить салътомортале. Все  это происходит так быстро, что зрителю кажется одновременным. Если же заснять этот номер в кино и показать его в замедленном темпе, то видно будет, что клоун раньше вставляет свечу, а потом кру­тит сальто.

Для исполнения этого номера нужна длительная тренировка. «Спичка» делается из проволоки, на конце ее наматывается вата. За два часа до представления конец ее опускается в бензин. Све­чи берутся толстые, железнодорожные. На фитили их тоже нама­тывается вата, вата смачивается заранее бензином и при прикосновении огня быстро воспламеняется.

Когда я начал работать, отец научил меня этому номеру, и я долгое время выступал с ним. Он очень эффектен.

Цирк Кука по окончании пасхальной недели переехал из Пол­тавы в Кременчуг. В цирке было готово все, кроме шапито. Шапи­то было повешено в один день. Кук пошел подписать афишу в полицейское управление. В управлении его приняли из-за темного цвета кожи за цыгана. Пристав заявил ему, что афиши не подпишет, так как полицмейстер запретил проживать в городе цыга­нам. Краж-де у нас и без того довольно.

Кук побежал домой за своим английским паспортом. Надел фрак и пошел в канцелярию полицмейстера. Полицмейстер при­нял Кука сухо и подписал афишу только после того, как Кук показал ему паспорт и отзывы о его работе в других городах, в том числе отзыв какого-то важного лица о его выступлении в Петербурге.

Сбор с первого представления был небольшой. Вокруг цирка разгуливало много народу, гуляющие слушали оркестр, играв­ший перед цирком, но билетов не покупали. На следующий день сбор был еще хуже. Кук старался понять, в чем дело, и ему объ­яснили, что цены на билеты слишком высоки,

Кук был человек упрямый и решил цен не снижать, а разно­образить программу. Первый хороший сбор был в субботу, праздничный день еврейского населения.

Хозяин: комнаты, где остановился отец, попросил отца про­вести его в цирк. Отец не мог исполнить его просьбы, так как Кук не давал контрамарок. Вечером, когда отец вернулся из цирка, хозяин пригласил его пить чай, сказал, что был в цирке, что боль­ше всего ему понравился номер отца и что он давно так не хохо­тал, как сегодня. Хозяйка квартиры хвалила выступление Кука. На вопрос отца, как ей понравился его номер, ответила, что выступления отца она не видала.

Оказалось, что из-за дороговизны билетов хозяева купили один билет и половину представле­ния до антракта смотрел хозяин, а вторую половину его жена.

Утром отец рассказал об этом Куку. Но Кук и тут не согласил­ся на снижение цен, а решил ввести в программу пантомиму «Разбойники». Пантомима привлекла зрителей, но прошла в ко­мических местах с торговцем-евреем при гробовом молчании публики. На другой день хозяин типографии отказался печатать афишу цирка и сказал, что если в цирке будут издеваться над евреями, то ни один еврей не пойдет в цирк. Кук сам пришел объясняться с типографщиком. Сказал, что у него и в помыслах не было издеваться, что он понимает сам свою ошибку, рассказал, кстати, о гонении на негров в Америке. Торговца еврея он обещал заменить торговцем-англичаиином. В разговор типограф­щика с Куком вмешались рабочие и заявили, что для рабочего населения Кременчуга цены на места в цирк слишком высоки. Кук обещал два раза в неделю давать представления по дешевым ценам от десяти копеек до рубля. Тут же в типографии написал афишу о спектаклях по удешевленным ценам для еврейского ра­бочего населения и послал афишу на подпись к полицмейстеру.  Полицмейстер вызвал Кука, накричал на него, Грозил выслать его из города и перечеркнул всю программу представления.

Пришлось заново переписывать афишу. Слух о столкновении Кука с полицмейстером разнесся по городу, и на другой день, когда открыли кассу, билеты были раскуплены в течение одного часа. Первый раз в Кременчуге был битовой сбор. Когда же вместо   еврея-торговца   вышел   торговец-англичанин,   раздались аплодисменты..

Впоследствии цирку все-таки пришлось значительно, снизить цены: на представления с дорогими билетами публика не шла.

Полицмейстер вызвал Кука и велел ему дать паспорта всех артистов и указать их адреса. Кук объявил об этом в цирке. Что было делать отцу? Он пошел к Куку и рассказал ему, что у него никаких документов нет. Кук долго думал, как быть, наконец, предложил отцу жить в помещении цирка. Отец согласился. В это время о паспортных затруднениях отца узнал один из кучеров и предложил отцу паспорт своего уехавшего в деревню бра­та. Таким образом дело уладилось, и отец два с лишним месяца прожил в Кременчуге по чужому паспорту.

Из Кременчуга Кук решил ехать в Бкатеринослав. Вещи и семьи женатых артистов погрузили на два баркаса, а большая часть артистов-мужчин отправилась во главе с Куком сухим пу­тем — на лошадях.

 

В Екатеринославе цирка не было. Новый цирк построили очень быстро, и первые спектакли прошли при переполненных сборах. Кук поставил на афишу пантомиму «Разбойники». Полицмейстер не разрешил постановку пантомимы. Кук отправился на прием к полицмейстеру. Тот его не принял. Дежурный чиновник через переводчика спросил Кука, что у него вышло с этой пантомимой в Кременчуге. Тот объяснил, чиновник предложил Куку изложить все происшедшее в письменном виде и обещал доложить полицмейстеру. На следующий день, когда Кук пришел за ответом, чиновник объявил ему, что пантомима разрешена при условии, что артист будет изображать торговца-еврея, а не англичанина. Кук вернулся в цирк. Долго думал и решил совсем снять панто­миму «Разбойники», чтобы не обострять отношений с многочис­ленным   еврейским  населением  Екатеринослава.

Сборы все время были хорошие, несмотря на то, что в Екатеринославе играла, русская драматическая труппа, и в саду при театре была открытая сцена, где выступали фокусники, рассказ­чики, певцы и украинский хор.

Для пополнения программы Кук выписал из Харькова япон­ского жонглера и ножеметальщика Камакича. Камакич был же­нат на русской женщине. Метальщиков в то время было мало, и номер пользовался большим успехом. Работал Камакич с женой. Ставил ее у доски и, отойдя от нее на десять с половиной шагов, бросал в доску нож. Нож описывал круг около головы женщи­ны и впивался в доску.

Цирк Кука пробыл в Екатеринославе до первых чисел нояб­ря. Сборы были все время хорошие. На зиму решено было ехать в Харьков. Но оказалось, что в Харькове уже есть цирк; тогда Кук решил зимовать в Брянске. В Брянске был готовый цирк, построенный каким-то лесопромышленником. Сдавал он цирк за процентные отчисления со сбора. Дела в Брянске шли не плохо.  Цирк очень хорошо отапливался, так что, несмотря на суровую зиму, артисты не страдали от холода.

В Брянске у отца опять были неприятности из-за отсутствия документов. Брат кучера вернулся из Деревни, паспорт пришлось отдать. На квартиру без прописки не пускали. Когда отец был моложе, жить без паспорта было легче. За последние годы он сильно возмужал. Кроме паспорта, у него могли потребовать во­инский билет. Кук то советовал отцу ехать за паспортом, то про­сил обождать с отъездом, говоря, что сам собирается с цирком в Смоленск. Так тянулось всю зиму. Наступил апрель. Кук решил на пасху ехать в Рославль. В Рославле отец спросил Кука о его дальнейших планах. Кук признался, что намеревается устроиться где-нибудь поближе к Москве, так как в городах, близких к Смо­ленску, разъезжает цирк Максимилиана Труцци, у которого силь­ная труппа и сыновья — прекрасные артисты. Тогда отец сказал, что должен поехать домой за паспортом. Кук просил его немного отложить отъезд. Назначил отцу бенефис, с которого отцу очи­стилось шестьдесят рублей, и в день бенефиса преподнес ему  большой жетон. Кук полюбил отца за его добросовестную рабо­ту, за его интерес к делам дирка, за его любовь к ученью. Отец в последнее время уже понимал Кука; когда он говорил по-английски, и сам говорил с ним, комбинируя немецкие и английские слова.

В мае отец стал собираться домой. Купил себе сундучок, при­купил белья, два костюма, пальто. В корзинке, обшитой клеенкой, лежали его реквизит и костюмы, а на клеенке было написано масляной краской «Клоун! Макс-Адольф». Такую корзинку всегда возил с собою Макс Высокинский.

Кук подарил отцу двадцать пять рублей и взял с него слово, что он вернется, как только получит паспорт.

На вокзал его провожала вся труппа.

 

НОВОЕ НА ФОРУМЕ


 


© Ruscircus.ru, 2004-2013. При перепечатки текстов и фотографий, либо цитировании материалов гиперссылка на сайт www.ruscircus.ru обязательна.      Яндекс цитирования Рейтинг.ru