ГЛАВА IX - В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ
В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ    
 







                  администрация сайта
                       +7(964) 645-70-54

                       info@ruscircus.ru

ГЛАВА IX

 

Минск. Лурих и Аберг. Велосипедист Генри Генриксон. На­чало русско-японской войны. Пантомима «Подвиг рядового Рябова». Тяжелое материальное положение цирковых артистов. Пантомима «Медведь и часовой». Случайное убийство. Пожар цирка. Записи отца. Новый партнер — Мишель. Цирк Лара. Цирк Соббота. Цирк Крутикова в Киеве. Зритель и цирковой артист. Аплодисменты. Балетмейстер Нижинский. Агубе Гудцов. Укротитель Саводе. Цирк Бескоровайного. Ананьев. Балта. Хер­сон. Мелитополь.  Геническ. Керчь.  Погромы.

 

В Минске я сильно хворал и был в цирке только один раз. Шла борьба. Борцы Аберг и Лурих жили в одном доме с нами. Мне часто приходилось видеть, как рано утром в саду, разостлав на дорожке, ковер, Лурих учил Аберга бороться,  и, если Аберг делал не то, что приказывал учитель, Лурих палкой бил Аберга. После репетиции они садились пить чай, выпивали несколько самоваров и съедали фунта четыре ва­ренья зараз. Каковы были их аппетиты, можно судить по тому, что хозяйка каждый день варила им десять фунтов варенья и ведро компоту.

Из Минска цирк Девинье переехал в Одессу. Цирк Девинье славился порядком и дисциплиной. Состав постоянной труппы был выше среднего. Шли прилично слаженные пантомимы. Бывали интересные гастролеры. Конюшня была небольшая, но лошади — хорошо  выдрессированные.

Девинье раньше был прекрасным наездником и дрессиров­щиком лошадей, но забросил свою профессию и в качестве ди­ректора цирка выводил только «лошадей на свободе».

Из гастролеров я особенно помню велосипедиста Генри Генриксона.  С галлереи шла деревянная конструкция, которая образовывала на арене спиральный круг десяти аршин в диа­метре. Генриксон несся с галлереи вниз, въезжал в круг, проез­жал на велосипеде в кругу вниз головой и вылетал из него в передний выход, где его ловили лентой.

Приготовления к номеру были очень сложные, а длился он всего несколько секунд.

Первый день гастролей Генриксона был неудачен. Он непра­вильно установил свою конструкцию и вылетел в места для публики. На второй день он провел номер прекрасно, но кон­струкция его мешала исполнению конного номера.

Из пантомим шли: «Зеленый чорт», «Фра-Дьяволо», «Космо­полит» и «Жизнь мексиканских фермеров».

Весь январь сборы были приличные. Наступило 28 января, день объявления русско-японской войны. У отца в записной книжке лаконическая запись: «Царский манифест о войне». Привожу дальше ряд записей 1.

«31 января. Манифестация по всему городу. Молодежь с музыкой и флагами. У нас представление прервано манифестан­тами. После троекратного гимна, исполненного оркестром, тол­па отправилась дальше.

______________________________________________

1 Записи приводятся дословно с исправлением погрешностей в орфо­графии и синтаксисе.

 

1 февраля. Первый раз в жизни видел манифестацию по по­воду войны; зрелище грандиозное.

5 февраля. Впечатление войны сильно отразилось на сборах».

Весь двухлетний период русско-японской войны материаль­ное положение было очень тяжелым. Я думаю, отец не раз пожалел, что ушел от Никитиных и что в такое время ему прихо­дилось скитаться с семьей из города в город, переходя из цирка в цирк.

В Одессе цирк поставил патриотическую пантомиму «Подвиг рядового Рябова». Сделана она была скверно, наспех. Успеха не имела. Настроение у всех было подавленное. Публике было не до цирка и его представлений. Из переписки отца с его друзьями-артистами видно, что в других городах часто было хуже, чем в Одессе.

Война же, несмотря на манифестации, была непопулярна.

Девинье, чтобы поправить дела цирка, выписал чемпионат французской борьбы во главе с Збышко-Цыганевичем и турком Кара-Али.

Но и борьба сборов не делала.

В марте мы с цирком Девинье переехали в Николаев. Семья наша недолго прожила в Николаеве. Наступало лето. Отец ре­шил один остаться в Николаеве, а нас послать обратно в Одес­су, чтобы мы могли покупаться в лимане. Мы прожили без отца в Одессе два месяца. В это время отец с цирком Девинье пере­ехал в Херсон, и мать перевезла нас всех в Херсон к отцу.

По приезде мы узнали, что у отца много неприятностей. Девинье не платил артистам жалованья. Когда отец начал на­стаивать на выплате, впутался почему-то Бернардо и сказал Де­винье, что отцу деньги не нужны, что он может подождать. Отцу этот бестактный и нетоварищеский поступок не понравил­ся, и он решил, что работает с Бернардо последний сезон.

Все приезжавшие в цирк артисты, а также те, с которыми отец переписывался, говорили и писали о тяжелом материаль­ном положении цирков. Директора жалованья не платили, арти­сты часто буквально голодали.

Хорошо было только на Дальнем Востоке. Там деньги ли­лись рекой. Отец получил письмо от артиста Брассо. Брассо писал, что директор маленького цирка Боровский за два месяца работы на Дальнем Востоке стал богачом. Цирк его перепол­нен, несмотря на высокую расценку мест. Галерка стоит три рубля. Писал, что артисты там очень нужны и что, если отец хочет, пусть  приезжает как можно скорее.

 

Мать, узнав о письме, стала плакать, объявив, что отца одно­го ни за что не пустит. Отец решил не ехать.

Новых антре он с Бернардо не делал. Времени у него было довольно, и он решил серьезно заниматься гимнастикой со мной и Костей. Мать нас очень жалела и не давала отцу слиш­ком утомлять своих мальчиков. Отец ворчал, что в мои годы он сам себе хлеб зарабатывал.

Сборы в цирке все время были плохие. Жалованье артисты  получали с трудом, частями по десять — пятнадцать рублей. Отец заявил Девинье, что так дальше он работать не может, что десятого июля он уходит из цирка. Он решил ехать в Мо­скву и там попытаться устроиться или на работу соло, или же подыскать   себе  партнера.

1 июня я и Костя пошли гулять в парк. Возвратившись от­туда мимо цирка, мы увидели около него много народу. Из разговоров мы узнали, что под галеркой нашли мертвым рек­визитора цирка Антона, который уже дней пять не являлся на работу. Стали опрашивать всех, кто видел его последний раз, и выяснилась следующая история.

В цирке шла пантомима «Медведь и часовой». Роль медведя исполнял обычно кто-нибудь из артистов. В конце пантомимы медведя убивают и на ружьях уносят. На этот раз никто из артистов не хотел играть медведя, так как было очень жарко. Тогда реквизитор Антон сам надел шкуру и бутафорскую го­лову и пошел на манеж изображать медведя. В него выстрелили из ружья, им самим перед тем заряженного, патрон дал осечку, тогда стрелявший вынул запасной патрон, зарядил им ружье и выстрелил еще раз. Медведь упал, его положили на ружья и унесли. Шутя они бросили его под галерку и, не до­жидаясь, пока Антон встанет, разбежались. На следующий день реквизитора никто не хватился. Вечером он был не нужен, так как шла борьба.

Антон часто запивал, иногда в свободное время на несколь­ко дней уходил на охоту.

Через несколько дней почувствовали в цирке какой-то тя­желый запах. Девинье решил, что артисты устроили под галер­кой уборную и вывесил соответствующее объявление, угрожая штрафом в десять рублей. Запах становился все сильнее, на него стала жаловаться публика.

В это время костюмерша произвела проверку костюмов и увидела, что нет шкуры медведя. Она обошла все уборные, — шкуры не было. Тогда она сказала об этом жене Девинье. Та ответила, что знать ничего не хочет и что шкура должна быть найдена; если же шкура не найдется, то стоимость ее будет вычтена из жалованья костюмерши.

Шкура была дорогая, жалованье — маленькое, и испуганная женщина стала просить кучеров помочь ей обыскать все по­мещения и закоулки цирка. Начали искать. Один из кучеров полез под галерку с огнем и там нашел шкуру. Она показалась ему слишком тяжелой, он позвал другого кучера на помощь. Только они тронули шкуру, как от нее пошел совершенно невероятный запах. Вытащили шкуру и увидели в ней уже почти разложившийся труп Антона. Вызвали полицию. Полицейский врач установил, что Антон убит прямо в сердце картечью. Смерть была моментальной. Стали рассматривать оставшиеся запасные патроны, они были тоже заряжены картечью. Патроны заготовлял и давал артистам сам реквизитор. Наверное, он впо­пыхах что-то перепутал и в результате погиб так нелепо.

Шестого июня в три часа дня отец послал нас с Костей в цирк за туфлями. Уже издали мы увидели, что из цирка то­ропливо выводят лошадей. Когда же мы подошли ближе, то услышали шум, суету и крики. Какой-то человек бежал нам навстречу и кричал: — Цирк горит!.. Цирк горит!..

Из здания цирка валил дым. Мы бросились опрометью до­мой и разбудили отца, отдыхавшего после обеда. Отец как был, в нижнем белье и ночных туфлях, бросился к цирку. Мать по­бежала за ним с одеждой. Мы, конечно, помчались за ними.

Когда мы добежали, цирк казался огромным костром. За квартал уже трудно было дышать от дыма. Пожарные были бессильны что-либо сделать. Картина была жуткая. Огонь полыхал, а из него несся отчаянный, непередаваемый вой живот­ных. В огне бились лошади, которых не успели вывести. У цир­ка толпились бледные артисты. Отца едва удержали, он пы­тался прорваться в цирк, где погибало все его имущество: с та­ким трудом, сделанный реквизит и костюмы.

Здание горело всего каких-нибудь полчаса. Погода стояла жаркая, строительный материал был сухой, крыша толевая. Все содействовало огню, и цирк горел, как факел.

А около цирка бегала и металась в отчаяньи балерина-ла­тышка. Она билась и кусала тех, кто ее удерживал и кричала: «Мое трико!.. мое трико!.. отдайте мое трико!..»

Бедная женщина все свои сбереженья — около трехсот руб­лей — хранила в уборной в стареньком трико, запертом в шкатулке. Она была так потрясена потерей, что  помешалась, и  ее увезли в психиатрическую больницу.

Отец записал в этот день следующее: «В три с половиной часа сгорел в цирке весь реквизит и все костюмы. До боли жалкую картину застал я у Девинье на квартире. Полиция для чего-то записывала убытки всех артистов. Посмотришь на Де­винье — плакать хочется. Посмотришь на себя — нельзя удер­жать рыданья. Горе горькое. Жутко смотреть на пепелище. Ло­шади с обгоревшей кожей и вывалившимися кишками. Собаки, сгоревшие вместе с клетками. Сгорело все дерево, остались одни железные угольники, цепочки и обуглившиеся трупы со­бак.

Все свои сбережения артисты цирка вбивают в производ­ственный реквизит, порой не доедая, и вот стихией уничтожено все, что копилось много лет и стоило упорного труда».

Город устроил сбор в пользу артистов. Театр дал спектакль. На долю  отца пришлось пятьдесят рублей.

Положение нашей семьи было тяжелое. Отец был без служ­бы, без реквизита, костюмов и без партнера, так как незадол­го до пожара он окончательно порвал с Бервардо.

В это время один любитель-артист предложил отцу свои услуги. Отец решил попробовать работать с ним. Нужно было спешно готовить реквизит и так же спешно репетировать но­мера. Новый партнер отца, Мишель, работал уже в одном из цирков, как музыкальный клоун, но это было не то, что нужно. При уходе из цирка отец получил от Девинье расписку, что он обязуется в течение четырех лет выплачивать ему по сто рублей в год. О причинах пожара говорили разное. Кто рас­сказывал, что пожар произошел от спиртовки, другие утвер­ждали, что был поджог и что за несколько дней до пожара директорские сундуки с костюмами были отправлены в Одессу. Конечно, дирекция пострадала меньше, чем артисты. Собран­ные городом и театром деньги переданы были Девинье. Кто-то подарил ему пару лошадей. Город отвел бесплатно место для постройки нового цирка и дал лес. Полиция разрешила устроить лотерею. Поджог цирка был возможен, так как задолженность Девинье исчислялась тремя с чем-то тысячами, а пожар покрывал их.

Начальник тюрьмы   любезно   предложил    отцу   помочь    ему восстановить реквизит. Когда отец пришел сговариваться, один из  арестованных крикнул  смотрителю:  «Не пускайте его,  а  то тюрьму подожжет».

 

Очевидно, даже в тюрьму проникли слухи о поджоге. Отец репетировал  с  Мишелем  каждый  день по  восемь  ча­сов. И каждый день он нетерпеливо ждал почты — ждал ответа на разосланные им  письма с предложением своих услуг.

Наконец, пришло письмо из Киева от Крутикова. Отец уехал в Киев и там заключил контракт с цирком Крутикова на зим­ний сезон на жалованье в двести пятьдесят рублей-обоим — ему и Мишелю. Это было мало, так как раньше отец один получал двести рублей.

Но выбора не было.

Чтобы натренироваться в работе с Мишелем, отец поехал в Харьков в цирк Лара на сто пятьдесят рублей на две недели.  Мы переехали в Харьков всей семьей. На другой же день по приезде, на рассвете, отец взял меня и Мишеля, и мы пошли репетировать в цирк. Я работал за шталмейстера и говорил полным голосом. Репетировали раз восемь, потом вернулись до­мой и легли спать.   О дебюте отец сделал такую запись.

«31 июля 1904 года. Дебют в цирке Лара с Мишелем про­шел сверх ожиданья хорошо. Дирекция, все знающие артисты и публика были поражены Мишелем. Если, бог даст, так пой­дет и дальше, то лучшего и требовать нельзя. Поживем, увидим».

I августа отец записывает: «Антре прошло очень плохо, а реприза еще хуже. Миша все спутал. Хотя без этого нельзя, но все-таки вина  моя,   с  ним  нужно как можно больше долбить».

И вот ежедневно отец встает чуть свет и репетирует с Ми­шелем и занимается со мной и Костей. Мишелю было трудно работать в цирке. Акробатикой он не занимался. Учиться пры­гать ему было уже поздно.

Из Харькова (тоже для тренировки Мишеля) мы на корот­кий срок поехали в Ялту. В Ялте мы не нашли сразу комнаты, и нам пришлось ночевать в цирке в одной из уборных. Ночью стук в дверь. Отец спрашивает: «Кто там?» Никто не отвечает. Отец зажег свет и видит — из-под двери протягивается мохна­тая лапа. Отец понял, что это медведь, схватил лежавший в углу топор, навалился на дверь, а медведя ударил по лапе обратной стороной топора. Медведь заревел. Рев его разбудил укротителя  и  служащих.

Оказалось, что клетка медведя стояля рядом с той уборной, где мы ночевали. Ночью зверь открыл клетку, но сорваться с цепи не мог и  поволок клетку за собой к нашей двери.

 

На следующий день мы сняли комнату и перебрались из цирка.

Ялта как город мне понравилась. Но ялтинская богатая и расфранченная публика была неприятна. Чувствовалось, с ка­ким презрением на тебя смотрят, если ты плохо  одет.

Цирк посещала курортная публика попроще и местные та­тары.

На пляже было очень хорошо, но за пребывание на нем брали двадцать пять копеек. Это было очень дорого. Мы купа­лись в городской купальне за три копейки.

Однажды отец пришел и неожиданно заявил, что завтра ми уезжаем, так как он у Лара больше играть не будет. Произо­шло следующее:

На представлении отец вышел в репризе к наезднику. Лару не понравилась реприза. Он велел оркестру играть, не дав отцу докончить.

Это мог сделать только нахал... я у него больше работать не могу, — громыхал возмущенно отец, — он привык иметь де­ло с полуголодными пьяницами, которых он и по морде бьет. Я велел сегодня же выплатить то, что мною заработано, и уезжаю.

Нам было жаль расставаться с Ялтой, но ничего не поде­лаешь. На пароходе мы переехали в Одессу. Отец рассчитывал поработать в Одессе до киевского сезона. Но в Одессе дела были ужасны. Летние сады прогорали. Театр пустовал. Отец те­леграммой запросил цирк Соббота в Кишиневе и получил пред­ложение приехать на пятнадцать дней за двести рублей.

И вот мы в Кишиневе. Цирк Соббота маленький, но чистый. Много старых артистов: клоун Кисо, акробаты Нельсон, цирко­вая семья Нельдхен. На второй день по приезде отцу предло­жили вместо двухсот рублей за работу вдвоем сто пятьдесят рублей.

В другое время отец, конечно, отказался бы, но положение было безвыходное. Через две недели начало работы в Киеве, ехать некуда, списываться с каким-нибудь другим цирком позд­но, вести из всех городов такие, что волосы дыбом становятся («директора дают артистам через день пятьдесят копеек на ба­зар!»), а тут еще все совпало с мобилизацией в Кишиневе, пла­чем женщин и проводами уезжавших на войцу. Отец махнул рукой и согласился.

Через две недели мы переехали в Киев.

Цирк  Крутикова был  единственным в  России  двухэтажным цирком.

Раздевальни и касса внизу. Мраморная лестница ведет во второй этаж. Во втором этаже арена и зрительный зал. Огромне фойе. Но зрительный зал неудобен, построен не ам­фитеатром, а колодцем, Он в три этажа, в каждом этаже — ряд мест и ложи. Зритель разъединен с артистом. Впечатление та­кое, что работаешь только для первых рядов. Чтобы увидеть-публику, нужно не только поднять, нужно задрать голову кверху.

Я знаю этот цирк потому, что не раз работал в нем. Помню хорошо то впечатление разобщенности со зрителем, которое было у меня почти на каждом представлении.

А зритель для циркового артиста — соучастник представленья. По самому устройству зрительного зала (арена и сейчас же за барьером, амфитеатр с публикой) артисты цирка привык­ли быть рядом с публикой, они ее видят, они с нею говорят, они работают в полном общении  с ней.

Тысячу раз прав был Макс Высокинский, когда заставлял отца дебютировать хотя бы в балагане, но, перед публикой. Публика заражает циркового артиста и помогает ему в его ра­боте. Аплодисменты, которыми встречают циркового артиста, не только приятны ему, но дают подъем и легкость его работе.

Часто можно слышать в цирке выражение: «Какая сегодня была хорошая публика!..» Это значит, что контакт был полный. Артист дошел до публики, и она его зажгла.

Иногда же, уходя с арены, артист говорит: «Вяло работал сегодня, публика была тяжелая». Лучшее для артиста — это работа при полном цирке. Многие артисты согласились бы по­лучать меньшее жалованье, лишь бы цирк был полон. Когда в цирке пусто — работать трудно.

Я наблюдал такие явления. Артист болен и предупреждает партнера: «Сегодня работать будем без самых трудных трюков. Я болен. Не могу». И вот он выходит на арену, публика его тепло встречает, он начинает работать, видит, что все хорошо принимается, и шепчет партнеру: «Давай всю работу».

Его награждают аплодисментами, он усталый, возвращается за кулисы, товарищи ругают его:

   Ты же болен,  зачем  проделывал этот трудный  номер?

   Ничего,  ничего, — отвечает  он, — все  прошло...    ничего   не
болит, — и  прибавляет сейчас  же: — Как мы  хорошо  отработа­ли... и публика! Вы заметили, какая сегодня публика?..

Часто, если сборы плохие, артист перед представлением вял, начинает работать неохотно, идет в уборную готовиться к номеру позже обыкновенного, потягивается. Ему бы хотелось, чтобы представления не было. Но представление будет, будет непременно. Он выходит на арену; малочисленная публика, которая заполняет цирк, встречает его аплодисментами, — и артист сразу преображается. При первых хлопкак исчезают вялость, апатия, он уже заражен и работает с увлечением.

Вот почему артисты цирка, когда сидят на местах, всегда аплодируют друг другу, даже если они враги.

То, что трудно в театре, чему мешает рампа и темнота в зрительном зале, артисту цирка дается легко. Мне приходи­лось наблюдать на благотворительных спектаклях артистов театра на манеже, я видел, как они смущались и не знали, как себя держать. В театре нет привычной близости к публике, к которой привык артист цирка.

Если же цирковой артист попадает на сцену, то теряется он. В зрительном зале темно, публики он не видит, ему не для кого играть и он просит: «Дайте свет в зал!»

Аплодисменты в любой момент выступления для артиста цирка необычайно важны, они подстегивают его. Я знаю такой случай. В Гамбурге в одно варьете были приглашены акробаты цирка. Агент, их устраивавший, очень хотел их посмотреть, но ему нужно было уехать с вечерним поездом. Он уговорил ди­рекцию поставить акробатов первым номером, но не говорить им о том, что в варьете на первых номерах публики почти ни­когда не бывает. Акробаты вышли работать и попросили дать свет в зрительный зал. Им отказали. Когда они закончили свой номер, они услышали гром  аплодисментов.

        Дайте свет, — требовали  акробаты  у помощника  режиссе­ра. Им хотелось увидеть публику.

Помощник режиссера засмеялся и сказал: «Посмотрите сюда».    

Акробаты заглянули в глазок занавеса и увидели, что зри­тельный зал пуст. Кое-где виднелись только официанты, да  в первом ряду сидел агент.

—Кто  же  аплодировал? — недоуменно  спросили   они,

—У нас в занавес внизу вшиты деревянные тарелки, когда занавес сдвигают, они хлопают, и хлопанье их похоже на апло­дисменты.

 

Крутиков был человек со странностями. О нем ходило много рассказов.  Два  раза  он   получал большие  наследства  и  много денег потратил на цирк, причем тратил по-коммерчески, извле­кая из этого выгоду. Был он то, что в те времена называлось «барин-самодур», и от его самодурства и причуд терпели арти­сты. Например, достаточно было артисту выйти на арену в чер­ном трико, — и он через две недели получал расчет.

Сам Крутиков работал с группой дрессированных лошадей. Он первый в России показал дрессировку без хлыста. Для ре­петиций у него был за городом манеж и конюшни, и он зани­мался дрессировкой там, так как не любил, чтобы присутство­вали на его репетициях. Лошадей он любил больше, чем людей, и им у него жилось лучше, чем артистам.

На арену он выходил в черной бархатной тужурке, в жокейской фуражке, без хлыста и шамбарьера. Выводил шестнад­цать золотистой масти лошадей, и они проделывали у него без  традиционного хлопанья шамбарьером сложные эволюции. Все лошади были в сбруях, на сбруях были номера. Крутиков сгонял их в кучу на средину манежа и потом приказывал: «Пер­вая, на свое место... Вторая, на свое место...» И все лошади ста­новились по номерам.

Труппа в том году была подобрана не очень удачно. Был ангажирован балетмейстер Нижинский с балетной труппой. Нижинский был хороший танцовщик. Прекрасно исполнял харак­терные танцы и был хорошим преподавателем. Сын его учился в Петербурге в школе балета, на каникулы приезжал к отцу, и отец с ним занимался.

Будучи подростком, отец-Нижинский легко перепрыгивал без разбега через стул и имел с места удивительный прыжок. Он занимался с нами, детьми цирковых артистов, и мы поражались его мастерским прыжкам. Его сестра Марина тоже за­нималась с нами, но такого прыжка, как у брата, у нее не было. С балетом, состоявшим из двадцати четырех артисток, занималась жена Нижинского,  прима-балерина Румянцева.

Шли балеты «Джиоконда», «Белый балет», «Балет с шар­фом». Красиво был поставлен балет «Бахчисарайский фонтан». Из пантомим были поставлены: «Роберт и Бертрам», «Браконье­ры», «Волшебная флейта», «Свадьба в Малороссии» и балет «На морском берегу».

Последняя  пантомима шла  вне  шаблона  обычных цирковых пантомимных постановок, была оригинально  задумана и оформлена. Арена  была застлана ковром. Три четверти манежа бы­ли разрисованы так, что давали впечатление песка, а четверть — морской воды.  Около униформы  была   поставлена   купальня  с надписями: «Вход в женскую купальню», «Вход в мужскую ку­пальню». Под специально написанную, очень красивую музыку выходили на арену сторож из купальни с метелкой для уборки и рыболов в большой соломенной шляпе, со снастями и склад­ной скамейкой. Рыболов располагался ловить рыбу. Берег ожи­вал, группами и в одиночку появлялись купальщицы, прачки,
велосипедистка, дама с зонтиком. Все роли исполнял кордеба­лет. Комические номера чередовались с балетными. Появлялись целая семья: здоровая, рослая мамаша, крохотный муж и человек десять детей один меньше другого. Под музыку они на­правлялись в купальню. У входа в купальню оставались только гимназист и муж. Появлялся уличный фотограф, пьяный купец и два ловеласа. Между ними происходит несколько комических сцен, и, в конце концов все они подсматривают в дамскую купальню. Купец влезает в купальню, разгоняет всех купальщиц, его самого берут в оборот прачки, бросают в корыто и начи­нают стирать. На берегу появляется человек с граммофоном, он заводит его. Раздаются звуки кек-уока, и вот, как по жезлу волшебника, все персонажи, зачарованные звуками, хороводом танцуют кек-уок? Последними включаются в общий хоровод
комические персонажи?     

Этот балет-пантомима долго делал сборы.

В том же сезоне Вольное пожарное общество поставило в свою пользу в цирке два спектакля. Два первые отделения шли обычная цирковая программа, а в третьем дана была демон­страционная пантомима из жизни пожарных. Пантомима состоя­ла из двух частей. В первом акте изображена была казарма в сво­бодное от работы время, быт казармы, игра на гармошке, таицы. В конце акта давали тревогу, и пожарные выезжали на пожар. Во втором акте на сцене стоял жестяной лом. Арена освобож­далась от казармы, на арену выезжала вольная пожарная дружина с паровой машиной. Очень хорошо был пиротехнически устроен пожар и  сценически эффектно  дана работа пожарных.

Пантомима прошла до десяти раз при переполненном цирке. Нижинский много поработал над этой пантомимой, приду­мывая эффектные номера и трюки. В первом акте во время танца взрослого пожарника из люльки вылезал маленький ре­бенок  и тоже начинал танцовать под гармонь русскую. В кон­це, когда взрослые по тревоге мчались на пожар, дети в кас­ках, подражая взрослым, имитировали сцену тревоги и отъезда. Все эти бытовые сцены отлично принимались зрителями. Дет­скую пантомиму заканчивал маленький мальчик, который пробегал по арене, спеша на пожар, в рубашонке и бумажной каске-колпачке.

В то время это был первый опыт зрелищного показа в пан­томиме быта и работы одной из добровольных городских орга­низаций. Социального значения, какое мог иметь такой показ, не понимали, все сводилось только к вопросу о сборах. Это отражалось, конечно, и на характере постановки.

Во время работы в цирке Крутикова отец получал  письма от своих друзей — артистов, работавших в других городах и  других цирках. В письмах и в личных разговорах с приезжав­шими и проезжавшими Киев артистами рисовалась тяжелая до мрачности картина жизни цирковых артистов по  всей России. Сборам в цирках не помогали даже «подарки-лотерея». Арти­сты жили впроголодь на пятьдесят копеек в день целой семьей. Продавали, чтобы пропитаться, вещи. Переезжали в другой го­род, но там было не лучше. Что-то зловещее чувствовалось по­всюду. Все чего-то ждали. Артисты цирка мало разбирались в происходящих событиях. Из записных книжек отца, человека, который читал газеты и как-то следил за событиями, это видно-ясно. Привожу запись от 15