Клоун, которого хочется увидеть

—        Выступает   Георгий   Правдин! —торжественно     объявляет    инспектор манежа.

Оркестр  играет мажорный,  помпезный   выход. На манеже никого нет. Инспектор удивленно озирается.  И  вдруг на галерке раздается  задорный  громкий  голос:

—Я здесь!

—Почему вы забрались так высоко?

—Чтобы лучше  все видеть! — звучит в  ответ.

—Что же вы  оттуда  видите?

—Я   вижу   бюрократов,   головотяпов,   равнодушных   начальников и карьеристов, которые сидят в некоторых учреждениях.

—Идите сюда вниз.

—Не могу.

—Почему?

—Я жду, когда сюда поднимутся те, кому надлежит, чтобы уви­деть тех, кого они не видят из своих кабинетов.

—Но  вас ждут зрители.

—Извините.   Иду.   Прыгаю   вниз.

—А вы не боитесь?

—Нет.  Лететь  вниз  боится  только тот,  кто занимает  по  ошибке высокий пост. А мне и наверху и внизу неплохо.

Друзья!  Я  видеть  вас  хочу!

Мои  к  вам чувства неизменны,

И  я стрелою к вам лечу,

Чтоб  вас  приветствовать  с  арены!

И клоун в ярком, сверкающем блестками костюме поднимает пистолет.

—Салют, друзья! — кричит он.

Залп. Фейерверк — и клоун внезапно возникает в центре манежа. Он улыбается. У него обаятельная умная улыбка.

В ярком свете прожекторов стоит он и читает монолог. Этот мо­нолог написан настоящим поэтом и настоящими стихами. В нем го­ворится о его любви к арене, обо всем, что волнует клоуна, что его смешит и печалит.

Монолог пронизан острыми репризами, в нем звучит гражданский пафос. Клоун клеймит поджигателей войны, разделывается оружием смеха со взяточниками, с подхалимами, с халтурщиками. По ходу монолога он показывает смехотворные образцы халтурной продук­ции, демонстрирует карикатурные портреты мастеров холодной войны, показывает в моно-пантомиме, как взяточник борется сам с собой — «брать  или  не брать»   и т.  д.

К участию в своем монологе клоун привлекает дрессированных животных — лошадь, осла, собаку, кошку, курицу и т. п. Клоун го­ворит и о любви. Он клеймит донжуанов-попрыгунчиков. Клоун ри­сует забавные живые диаграммы и графики, иллюстрирующие его мысль о  культуре, о вежливости и т. п.

Вместе со зрителями, которых он вовлекает в песню, исполняет он под оркестр куплеты о людях, которые строят новую жизнь, создают счастье и не могут проходить спокойно мимо недостатков, тормозящих  наше  движение  вперед...

И вдруг на манеже возникает гора, и коверный с альпенштоком в руках лезет на эту гору.

—Не долезет! — кричит клоун.

Коверный спотыкается, катится  вниз. А клоун радуется и кричит:

—Ага!   Что  я   говорил?!

Но коверный опять взбирается  на гору.

—Не-ет!  Не долезет... сверзится! — хихикает  клоун.

Но коверный, проявляя смелость и находчивость, достигает вер­шины.

И клоун в стихах объясняет свое поведение: он изображал сей­час тех маловеров и недоброжелателей, которые смотрят из-за океана на наш   путь к победным вершинам семилетки.

Боевыми, призывными стихами — яркими, лаконичными, остры­ми — заканчивает он свое антре и взлетает под купол, откуда про­щается со зрителями...

Пока это только фантазия, только наброски будущего номера, вероятно, еще корявые, недостаточно продуманные, не очень связ­ные. Но мне кажется, что нужен такой номер и нужен такой клоун. Советский цирк ждет на своих манежах клоуна-агитатора, клоуна-трибуна — веселого, умного, смелого, немного философа, злобо­дневного  и   изобретательного.

Наряду с коверными, клоунами-буфф, музыкальными эксцентри­ками  и  куплетистами  нужен  и  такой  клоун.

Думается, что нашим артистам цирка (и главным образом мо­лодым, начинающим), писателям и поэтам, пишущим (к сожалению, мало!) для  цирка, следует серьезно подумать об этом.

Наш  цирк    ждет клоуна-трибуна, и   он должен  выйти  на  манеж!

Иван МАНЕЖНЫЙ 

Журнал «Советский цирк» май 1959