Впервые под куполом цирка

Это произошло в 1924 году. Тогда еще не было ни циркового учили­ща, ни студии циркового искусст­ва, и поэтому мне и моему товари­щу по совместной работе Ю. Нестерову пришлось самим готовить реквизит и создавать первый номер—воздушную рамку.

Кое-как подготовив реквизит и не имея даже троса для растяжек аппарата, мы отправились на пароходе из Нижнего Нов­города в Елабугу по Каме. В то время там была ярмарка и стоял цирк, куда мы мечтали попасть.

С парохода сошли рано утром. На по­следний рубль наняли извозчика и поеха­ли в город. Цирк мы нашли легко. Его ку­пол возвышался над ярмарочными палат­ками и павильонами.

У входа в цирк нам бросилась в глаза яркая зеленая афиша большого галла-представления всей цирковой труппы. В центре афиши крупным шрифтом было набрано: «Гастроль воздушных зубных гимнастов братьев «Идеал». Мы сразу опустили головы: прощай, надежда. В программе уже есть такой же номер, как и наш.

Приунывшие и голодные, мы долго хо­дили по ярмарке. Но когда заиграла му­зыка и к цирку повалила публика, мы не выдержали. Протиснувшись к дверям и отрекомендовавшись, мы вошли в завет­ные двери. На нас пахнуло запахом ко­нюшни и сосновых опилок. На манеже человек в синей поддевке гонял по кругу худую серую лошадь, останавливал, за­ставлял кланяться. Артисты, участвовав­шие в программе, спросили нас, куда мы едем. Я ответил, что направляемся в Пермь в цирк Дельварса и заехали, что­бы посмотреть город. На это директор цирка Комаров, гонявший по кругу лошадь, сказал: «Что же, ребята, у нас мо­жете поработать» — и, продолжая свое дело, не проронил  больше ни слова.

В цирк стали пускать публику. Вско­ре началось первое дневное представление. Выло около десяти часов утра. Мы стоя­ли в проходе и с волнением ожидали вы­хода братьев «Идеал». Один за другим шли номера, но наши соперники не появ­лялись. Так мы простояли четыре дневных представления, пока артисты не разошлись на обед.

«Очевидно, братья выступят вече­ром», — подумали мы.

До самого вечера, расстроенные и голод­ные, мы слонялись по ярмарке. Мой парт­нер, окончательно потерявший надежду работать в цирке, вернулся на квартиру, а я пошел на вечернее представление.

Устроившись на боковых местах, я сле­дил за программой. Во втором отделении значился только один номер — «Черный кабинет» Демидова. По всем признакам в этой программе воздушного номера братьев «Идеал» не существовало!

В антракте ко мне подошел униформист и передал, что меня просит директор.

Предложив мне сесть, он спросил, что у нас за номер и сколько мы хотим получать за выступление. Помня наставле­ния своего партнера, я потребовал за вечер тридцать рублей, хотя в душе был рад согласиться и на меньшее. Торг продол­жался   минут   двадцать.

Директор часто выходил отдавать рас­поряжения. Возвращаясь, он делал вид, что не помнил последней названной сум­мы, и потому приходилось все начинать снова. После долгих переговоров мы со­шлись на том, что будем работать пять дней, получая за каждое выступление по двенадцати рублей. Я сейчас же прикинул, что в случае провала после первого вы­ступления билеты по четвертому классу домой обеспечены.

Я долго не мог заснуть и слышал, как ворочался мой партнер. Кое-как докоротав ночь, мы взяли на плечи рамку и пошли в цирк. Мы втащили ее наверх и привяза­ли. Рамка качалась. Внизу смутно темне­ли ряды. На такой высоте мы были впер­вые. Партнер беззаботно насвистывал, но я догадывался, что он это делал для ус­покоения своих и моих нервов. Каждый из нас думал о предстоящей работе.

Покончив с подвеской, мы пошли на ярмарку и, обойдя десять торговцев, толь­ко у одиннадцатого взяли в долг веревку для растяжки рамки.

Днем мы снова зашли в цирк. У входа красовался плакат «Сегодня первая гаст­роль неустрашимых воздушных гладиаторов «2 Флорено». На плакате были изобра­жены во весь рост в воинственных позах двое мужчин с феноменальной мускула­турой и не нашими лицами.

Дневных представлений в этот день не было, на манеже репетировали артисты. В вышине качалась наша рамка.

Когда артисты ушли, мы в полутем­ном цирке натянули наши веревочные рас­тяжки.

Юрий повис у меня в зубах на бамбуке, держа на всякий случай в руке веревку. У меня с непривычки потемнело в глазах и заныли колени.

Еще большее испытание предстояло ве­чером. Наш номер открывал второе отде­ление. Глядя на публику, заполнившую цирк, мы завидовали ее спокойствию и ве­селью.

Артисты, освободившись от своих номе­ров, сидели на местах и наблюдали за на­шими приготовлениями. Внимание всех со­средоточилось на нас. Мы оделись. На нас были бархатные синие трусы, резные бо­тинки и голубые атласные плащи, об­шитые золотым римским узором, на голо­вах  парчовые венчики.

Мы задрапировались в плащи и с зами­ранием сердца ждали звонка. Подошел директор, спросил, готовы ли мы, и при­вычным жестом нажал кнопку. Грянул марш, униформа распахнула занавес. За­литые  светом прожектора,  мы вышли на манеж, остановились, сделали римский поклон с выпадом и рукой вперед. По цирку пронесся еле заметный шум.

Начали работу внизу и работали на­столько легко, как будто тела наши стали невесомыми.

Внизу я был верхним, и партнер держал меня в руках очень легко. Только один раз, в верхней стойке, у него подогнулась одна рука. Но главное было впереди. Мне подали канат, и я бодро полез вверх, но, не дойдя метра до рамки, почувствовал, что руки налились свинцом и я не в состоя­нии подтянуться. Сжав зубы, я сделал по­следнее усилие, дотянулся до рамки и по­вис на одной руке, чувствуя бездну под ногами. Вот я взялся второй рукой, про­сунул ногу, качнув другой, сел на рамку и неизвестно почему поклонился публике, которая светлыми пятнами лиц вырисо­вывалась внизу. Оркестр играл вальс. Вни­зу Юрий натирал руки. Я спустился на подколенки с трапецией в руках. Он взял­ся руками за трапецию. Я подтянул трапе­цию вверх и, зацепив за крючок зубника, стал ее сильно вращать под собой. Тело мое заныло, я судорожно сжимал зубы, но вот партнер взялся за канат, и я бро­сил трапецию вниз. Далеко внизу она гулко  ударилась  о манеж.

«Потом «бамбук», обрыв и мельница, — думал я, — главное — обрыв».

После «бамбука» Юра влез на рамку, и мы сели рядом.  В оркестре послышалась дробь барабана. Партнер полетел вниз, на­деясь на мои руки. В боку у меня что-то хряснуло, но я выдержал, в публике по­слышалось: «Ах!» Зацепив крючком мо­его зубника за пояс партнера, я стал вращать его. Партнер, взяв моменталь­ную группировку, завертелся со страшной скоростью, мотая меня в разные стороны. Напрягаясь и сжав челюсти, я превра­тился в один сплошной мускул. Вот вра­щение стало медленнее. Партнер хватает канат рукой и спускается вниз. В публике гром аплодисментов. Не рассчитав, я слишком быстро несусь по канату вниз, обжигая руки. Все хорошо, жизнь пре­красна, мы раскланиваемся, убегаем, еще выходим и еще. Усталые, с пересохшими ртами, но счастливые, входим в свою уборную. Вбегает директор и посылает еще раз кланяться. Мы довольны успехом. Но после напряжения тело делается разби­тым, еле двигается.

В последующие дни было легче. Отра­ботав на ярмарке, мы ввели в номер третьего партнера, выступали и в других городах. Вскоре мы поступили в только что открытый техникум циркового искус­ства.

И когда я бываю теперь в цирке, смот­рю на его купол, освещенный десятком прожекторов, я вспоминаю свою юность, нелепый реквизит и дырявое шапито, в ко­торое заглядывали звезды.

Журнал «Советский цирк» июль 1959