Акт о списании

В цирк медвежонка принесли охотники. Вытащили из рюкзака орущий меховой клубок и протянули мне.

- Вот, - сказал один из парней, - примите от нас подарок. Пусть в медвежьем театре будет и наш иркутский косолапый актер.

С того весеннего дня и началась необычная жизнь у маленького жи теля сибирской тайги. Назвали мы его Игнатом.

Он был подвижным и забавным малышом и цирковое искусство усвоил довольно быстро. Смешно переваливаясь с боку на бок,  ковылял на задних            лапах, научился таскать различные пред меты и без особых претензий позволял надевать на себя намордник, хотя было заметно, что эта процедура особой радости ему не доставляет.

Все чаще вместо бутылочки с молоком ему давали настоящую кормушку       с гречневой кашей. Поначалу Игнат выедал крупу, политую сгущенным молоком, но постепенно становился            интеллигентным медведем - ел аккурат но, не оставлял в кормушке ни крупинки.

И вот настал день первой репетиции на манеже. Здесь-то Игнат и встретился со знаменитым медведем Герасимом. Я немного боялся этой встречи, зная, что Герасим особым дружелюбием по отношению к своим мохнатым собратьям не отличается.

Но к Игнату он почему-то проникся симпатией, подошел к нему, обнюхал, лизнул в нос, а потом протянул лапы, словно здороваясь. С тех пор они стали неразлучными друзьями. Герасим, несмотря на свою солидность, азартно играл с малышом, кувыркался, боролся с Игнатом. А однажды я с удивлением увидел, как Игнат, вопреки всем запретам, ловко снял с Герасима намордник.

- Соображает, - сказал мой помощник.

- Да, умный зверь, - согласился я.

Время шло. Игнат взрослел, и я все чаще приходил к мысли о том, что пора брать медведя в работу по- настоящему. В те дни я готовился к постановке новеллы Полет на летающей тарелке и, посоветовавшись с коллегами, решил по пробовать Игната на роль космонавта.

Игнат и тут оправдал мои надежды. Быстро научился взбираться по трапу, позировать перед объективом и с неподражаемой медвежьей грацией ухаживать за инопланетянкой.   Глядя на  него, я не раз добрым словом вспоминал моих иркутских друзей охотников, подаривших театру такого талантливого актера. Он нравился всем, но больше других, конечно же, Герасиму. Видимо, снять намордник означало в медвежьем кодексе дружбы самую большую услугу. Порой мне казалось, что Герасим, как опытный и всеми признанный маэстро, опекает своего молодого коллегу: стоило прикрикнуть на Игната, и Герасим начинал волноваться, рычать, словно убеждая дрессировщика, что крик - не лучший метод воспитания.

Но что нравилось косолапым друзьям, беспокоило меня, и моих помощников. Не раз с Игнатом приходилось говорить очень строго, а однажды, после его очередной попытки снять намордник с Герасима, служащий ударил Игната по лапе.

Вот тут-то и проявился медвежий характер. Игнат стал подстерегать парня, и как только выпадал случай, норовил достать его то своей когтистой лапой, то зубами. Поначалу мы не слишком обращали на это внимание, но чем взрослей, тем опасней становился Игнат. А шутки с медведем, как известно, плохи.

- Надо что-то делать, Владимир Игнатьевич. Обиделся на меня Игнат, не простит, - сказал мне после одной из репетиций служащий. Я пожал плечами, подумав про себя, что медвежонок-то слишком уж талантливый и списывать его просто жалко.

- Подождем еще немного, посмотрим, может, все образуется.

Однако Игнат оказался злопамятным зверем, самолюбивым, достал-таки однажды парня, крепко царапнул ему ногу. В тот же вечер мой помощник положил на стол заявление об уходе.

- Ладно, не торопись, - сказал я ему, - готовь акт о его непригодности. Придется списывать, а жаль - хороший медведь.

Наутро я отправил акт в управление. Больше Игната я на манеж не выводил. Он сидел в клетке, не понимая, что произошло, почему нет больше манежа, вкусно пахнущего опилками, нет репетиций, почему не разрешают играть с Герасимом. Но если Игнат по молодости не догадывался, что все это означает, то Герасим все прекрасно понял. Он заскучал, стал вялым, на репетициях работал неохотно. За свою актерскую жизнь он испытал многое и знал, что если с медведем перестали заниматься, значит, пиши пропало: увезут куда-нибудь.

Принесли почту. В одном из конвертов был утвержденный акт о списании медведя по кличке Игнат и передаче его в зоопарк. Вечером, прихватив документы, я пошел в медвежатник, показал акт служащему, потом подошел к клетке Герасима:

- Ты уж извини, Герасим, но с Игнатом придется расстаться.

Услышав знакомое имя, Герасим посмотрел на меня, и мне показалось, что в его взгляде застыла немая просьба.

- Владимир Игнатьевич, к телефону! Москва вызывает! - крикнул кто-то. Я положил бумаги на клетку и побежал наверх. Закончив разговор, переоделся и, забыв про акт, ушел в гостиницу. А на следующий день начался переполох.

За Игнатом приехали из местного зоопарка. Все было готово к отправке. Не хватало только документов. Я обшарил все карманы, все ящики стола в гримерной - акта не было. И уже потеряв надежду отыскать его, я вспомнил, что оставил документы на клетке Герасима. Опрометью бросился в медвежатник. Герасим лежал в своей излюбленной позе, положив голову на лапы. Перед ним, разорванный в клочья, валялся злополучный акт. Я хотел наорать на Герасима, но снова встретился с его взглядом и понял, что этого делать не следует.

Владимир Дерябкин