В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ    
 







                  администрация сайта
                       +7(964) 645-70-54

                       info@ruscircus.ru

На старинной арене

Николай ПОГОДИН

рисунки  Л. Гритчина

Мечта    пойти    в    цирк    сделаться    клоуном    не    покидала    меня    лет до двадцати. Я хотел быть белым клоуном, и выход на арену в золоте костюма с ажурным воротником, в парчовых туфельках, с гитарой представлялся мне вершиной счастья. Я и теперь думаю, что в этом моменте для артиста есть много волнующего, если артист умеет чувствовать и если его любит зритель. В старом цирке выход артиста ценили и умели подать. Теперь делается то же, но как-то скромнее. А скромность не всегда необходима.   Цирк есть зрелище почти сказочное, неизменно преувеличивающее жизнь, и все   здесь должно быть феерично. Поэтому прежде всего я и мечтал сделаться белым клоуном.
Я понимал, что цирк — это труд, и притом труд исключительный, но однажды мне удалось самому увидеть, что означает в жизни цирковой труд. Приятель, работавший хроникером какой-то газеты и делавший заметки о цирке, повел меня в меблированные комнаты, где проживал великий русский борец Иван Поддубный. (Это было в Ростове.) Оказавшись у дверей комнаты, мы услыхали громкую брань. Неужели скандал? Бранился хозяин и делал паузы, противника слышно не было. Было такое впечатление, что Поддубный кого-то бранит и молотит, а тот уже лишился языка. Но наш визит означал заработок, заметка в газете о предстоящем «чемпионате» с Поддубным пошла бы непременно. И мы постучались. Хозяин крикнул довольно зло, чтоб входили. Мы вошли.
Картина в комнате была странная. Никакого противника у Поддубного не оказалось. Он сидел на ковре в трико и тяжко дышал. Мебель стояла как попало, точно морили клопов. Кивнув приятелю и стеревши пот со лба, он полез на коленях под диван, достал оттуда маленький гуттаперчевый мяч и показал его нам.
— Вот эта  сволочь — мой  мучитель.
Он ежедневно маялся со своим мучителем по два часа. Бил мячиком об пол и потом искал его, доставал из углов, из-под мебели и снова бил об пол. Делалось это довольно энергично и со страстью, так как Иван Максимович был человеком непосредственным. Он сердился, когда его мучитель закатывался, скажем, за шкаф и называл его «сатаной» или же совсем непотребно, потому что к первому часу этой тренировки очень уставал.
— А если бы не он, — заключил свой рассказ чемпион мира, — я давно бы
ожирел.
Сам ли он изобрел эту гимнастику с мячом или привез ее из-за границы, не знаю. Не знаю также, всегда ли ею занимался. На меня произвели неизгладимое впечатление эти два часа. Два часа на такое, в сущности, тягостное и тяжелое занятие! Ругая своего мучителя, Иван Поддубный, наверно, изливал свое горе от каторжного труда. Он должен был еще и тренироваться со своими партнерами, как всякий цирковой артист. Борьба была честью цирковой программы, в которой борцы показывали зрителю приемы, номера и фокусы на ковре.
Но белому клоуну эта каторга совсем не нужна, и я продолжал любить свою мечту, даже в те поздние времена, когда братья Танти из маленьких бродячих цирков сменили моих великолепных братьев Розетти. А те подвизались на арене цирка Труцци, богатого и знаменитого на юге России, ибо конюшня Труцци состояла из сорока лошадей изысканных мастей и отличалась настоящей дрессировкой. В его цирке всегда выступало три пары клоунов и когда-то выходил изумлять публику неповторимый мим Рибо.
Братья в цирке — не обязательно братья. Это может быть принято как псевдоним, устраивающий артистов. Так, в дореволюционные времена в том же цирке гастролировали «Пять братьев бельгийцев» воздушных гимнастов, и зрители говорили о них, что они-то уж никак не братья... слишком большой казалась семья, сплошь призванная к трапеции. Меня пленял старший брат Розетти, у которого было изящество, достоинство... Младший вел роль комического эксцентрика. Белый Розетти держался прямо и был «умным», то есть выводил из глупых положений или недоумений своего партнера. Они пели куплеты «на злобу дня». Я могу процитировать такой куплет о султане турецком, кстати последнем. Этот куплет пелся в дни первой мировой войны братьями Розетти.

Белый:    Он  курил   кальяны,
Кушал   чебуреки.
Рыжий: Резыл  мы  армяны,
Потрошил   мы   греки.
Белый:   Крепко   подружился
С   кайзером   Ильюшка,
Рыжий: воевать   пустился,
Бьют меня из пушка.

рисунки  Л. Гритчинарисунки  Л. Гритчина2рисунки  Л. Гритчина3
Куплеты, как видите, не ахти что. Как пропеть, вернее, как подать. Розетти были мимами. Но человек, учившийся искусству мима, прибавляет к своему искусству слово, музыку, жест, и тогда незамысловатый куплет воистину стреляет. Теперь я могу точно сказать, почему мне так сильно нравился Белый Розетти: он никогда не терял артистического достоинства, не принижался и красиво, с внешней грацией нес свое искусство. Француз Лелом, тоже Белый, выступавший в паре со знаменитым комиком Эйженом, принадлежал к школе традиционной клоунады исконных шутов. Розетти назывались музыкальными эксцентриками, а Лепом и Эйжен чистыми клоунами. Они плохо говорили по-русски — по крайней мере, во время своих антре, — делали глупости, играя больших детей... Рыжий Эйжен создал для себя такой грим навсегда изумленной куклы, что за этим гримом исчезал живой человек. Он был веселым дурачком для детей, но смех — вещь заразительная. Может быть, и потому еще смеялись люди взрослые, что эта пара ничего не делала грубо.
И только  когда на одном из своих бенефисов они показали номер, в котором
толстый Эйжен становился на голову, подбирая   ноги, чтобы служить пюпитром для нот Лепому, мне стало жаль немолодого уже артиста и номер этот показался грубым и  несмешным.  Но — удивительное противоречие! —дикие вещи другой пары, которая беспрестанно ссорилась, а побои получал слабый, эти грубые шутки не вызывали у меня внутреннего протеста. Эта третья пара клоунов, выходившая также в третьем отделении представления, называлась американскими клоунами-эксцентриками — Том Белинг и Тони.   
Как Лепом и Эйжен, они в совершенстве владели своими голосами, комически искаженными, делали гримом свои маски, что должно решительно отличать клоуна от обыкновенного человека. Том Белинг был импозантен, толст, носил что-то похожее на цилиндр. У него весь костюм был похож на что-то богатое. Не то фрак, не то какой-то сак в талию, цветной, розово-рыжий. Он был крупен и походил на делового человека. Тони изображал жалкое существо, влачащееся за своим партнером-господином. Казалось, что у Тони нет тела. На нем висело нечто и на ногах тоже нечто, какие-то калоши, которые непременно спадали, и тогда Тони оставался «босиком» в бутафорских резиновых ногах с огромными растопыренными пальцами. Его роль заключалась в том, что он по честной глупости мешал импозантному артисту показывать свои номера, в особенности фокусы. Это они делали общеизвестный номер со свечой, которая гасится выстрелом через плечо. Делали прекрасно. Мы все знали его и все же не скучали, так искренне радовался своему успеху с фокусом Том Белинг. При этом было много обстоятельно заботливых приготовлении с неуклюжим участием маленького Тони.
Мне думалось потом: так затевают люди дутые дела, кого-то хотят обмануть... Вот успех и настоящие аплодисменты части цирка, поверившего в то, что клоун действительно своим выстрелом через плечо с помощью зеркала попал в горящую свечу. Очковтирательство удалось... но тут рядом бредет по арене Тони, он видит нитку и радуется, что может сделать то же самое без большого пистолета. И делает. Зажег свечу. Дернул за нитку. Свеча погасла. Зрители ему устраивают овацию. А импозантный партнер тихо и ласково зовет:
— Тони... иди сюда. Я тебе дам плюху.
Тони покорно идет, получает «плюху», начинается новая проделка, которую опять разоблачает Тони   и опять получает «плюху».
Я рассказываю об этом плохо и плоско. Но смешное в искусстве так же трудно пересказать, как трудно актеру смеяться на сцене. Цирк Труцци был первоклассным цирком и места в нем стоили дорого. Без хороших клоунов, которые тогда назывались «любимцами публики», этот цирк не мог бы существовать. Эти три пары у Труцци служили не один год, составляя его постоянную труппу. Потом, уже в годы первой мировой войны, стали выступать здесь Арманд и Цереп — партерные акробаты-эксцентрики и первоклассные артисты. После революции кто-то из них преподавал в Московском цирковом училище.
Современники хорошо помнят Вильямса Труцци. В молодости, работая у отца в цирке, он был прекрасным наездником. Я видел на его бенефисе, как он прыгал на лошадь с кипящим самоваром, но я и теперь не верю виденному. А вот в то, как на том же представлении он прыгал в круглой ивовой корзине, — верю. Кипящий самовар мне казался тогда каким-то фокусом. Старый Джузеппе — типичный директор цирка с респектабельной, то есть солидной, но подтянутой фигурой и властным лицом сурового итальянца — работал с лошадьми. Не знаю, сколько лошадей можно вывести одновременно на арену, но мне кажется, у него работало одновременно до двадцати. Он был сильным дрессировщиком, и это было видно по животным, когда он работал сам.
Цирк того времени молчал. Говорили лишь клоуны, и то мало. У Труцци не
было коверных. Постоянные артисты труппы надевали униформу и таскали
ровняли арену, помогали представлению. Делалось это очень ловко и так, точно в цирке нет ни души. Будничная работа на арене не должна мешать праздничности представления. Старый цирк ценил свое феерическое обаяние.
У нас в Ростове цирк играл в огромном театральном помещении, которое было специально построено со сценой и ареной. Я приходил в цирк одним из первых зрителей. Мне нравился он — полутемный, с единственным газовым рожком над ареной. Тихо переговаривались кельнеры или билетеры в костюмах прошлого века. Надень на них ларики — и их можно принять за лиц старинной французской   пьесы.
После третьего звонка зажигались мощные электрические лампы и начиналось    представление.

Журнал ”Советский цирк” июнь 1962г

 

 


© Ruscircus.ru, 2004-2013. При перепечатки текстов и фотографий, либо цитировании материалов гиперссылка на сайт www.ruscircus.ru обязательна.      Яндекс цитирования Rambler's Top100