Некомплектный Демон
Мне приснился сон, не подтвержденный никакими документами. Будто приехал я по командировке в какой-то довольно большой город. И мне предлагают спеть сегодня вечером в оперном театре партию Демона.
Я сразу, не думая (это со мной и наяву бывает) — сразу, не думая, согласился. Раз надо, значит надо. Тем более — люди просят. А затем стал сам с собой рассуждать, обдумывать некоторые предстоящие трудности. Если выйти на сцену в очках — это как-то нехорошо и неправильно. Печальный демон, дух изгнанья — в очках. Будет ли в таком духе вся правда жизни?
А если выйти без очков — не увижу дирижерскую палочку. Да что там палочку? Не увижу самого дирижера. Вообще ничего не увижу! Как же я узнаю, когда моя очередь вступать? Нельзя же опаздывать! Особенно в такой торжественный момент, когда демон принимает на себя повышенное обязательство: «Я опущусь на, дно морское, я полечу за облака»? И куда идти, куда поворачивать? Где дно и где облака?
Кроме зрения у меня еще и со слухом немного не того. Кто чего говорит, я, в общем, улавливаю, но если говорят громко, отчетливо и на близком расстоянии. А суфлеры подают текст вполголоса. Откуда же взять слова? Из всей оперы помню подряд только четыре строчки:
«И будешь ты царицей мира,
Подруга вечная моя».
Это вторые две строчки. А с чего они начинаются? Знал, да забыл. А вот: «Тебя я, вольный сын эфира, возьму в та-ти-та-та края». «Возьму в какие-то края». В надзвездные, вот оно как! Может, четырех строчек вполне хватит? Что если всю дорогу петь одно и то же? Можно с вариантами. «Подруга третяя моя»... «Подруга пятая моя»... По принципу «Один верблюд идет...» Нет, так не пойдет.
Если же суфлер начнет подсказывать погромче, тогда его подачу вместе со мной и вся публика услышит. Представляете? Стою на сцене, подхожу к Тамаре, поправляю галстук. Вдруг из-под земли на весь зал—монотонно диктующий голос: «Я тот, которому внимала ты в полуночной тишине». Жуть. Мистика! И последняя трудность. В зале будет темно. С ярко освещенной сцены сначала покажется, что в зале пусто, там никого нет. Где-то я слыхал: актеры первое время, пока не привыкнут, очень пугаются этой мнимой пустоты. Значит, сразу, как выйду на сцену, надо себе напомнить, что я не один, в зале полно народа и бояться тут нечего.
Вот и весь сон. Что приснилось, то приснилось. А чего не приснилось, того, стало быть, не приснилось. Тут следует подчеркнуть: размышляя по поводу предстоящих трудностей, я все продумал, все учел, все предусмотрел. Об одном пустяке забыл начисто: совершенно не умею петь и вообще никогда в жизни не появлялся на сцене. То есть, простите, появлялся. Участвовал в студенческом капустнике. В роли умирающего лебедя.
Почему именно в этой роли? Потому что она без слов. Дело в том, что по части дикции у меня тоже не все в порядке. Дикция моя — она очень похожа на стенографическую запись. От каждого слова произношу только один опорный слог, остальные проглатываю, В результате получаются какие-то закорючки.
Так вот, все эти подробности насчет голоса, слуха и дикции — все это ни капельки меня не смущало. Я охотно взялся за дело, которое мне совершенно не по зубам. А теперь давайте разберемся, что сей сон значит?
Человек без голоса поет первые партии... Что ж, бывает. И чаще наяву, чем во сне. Однажды очутился я на концерте за кулисами. Довольно молодой певец, лет так на 35, требовал, чтоб ведущий объявил его вне очереди.
— Я не могу ждать... У меня сегодня еще два выступления... Внизу стоит машина...
— Ваша машина — с бородой. Освежайте репертуар!
Ведущий ушел на сцену. Певец побегал из угла в угол и внезапно закричал:
— Мама, пожар!
— Зачем вы это: «Мама, пожар»? — спросил я.
— Мне необходимо распеться. А здесь негде. Все слышно в зале.
— Зачем же вы кричите, асли все слышно в зале? Зачем так волноааться?
— Я не волнуюсь. Я не кричу. Я ставлю голос. Вы понимаете, что значит пустить звук в маску? Возьмите себя пальцами за нос и ощущайте. При правильном звуке нос должен дребезжать,
— Публика не знает, что у вас дребезжание носа. Она слышит «пожар» и начинает искать номерки от раздевалки.
— Пусть расходятся. Пусть все уйдут. По крайней мере будут знать, что меня нельзя ставить в общую очередь. Тут у нас такая обстановка: хочешь пробиться — выкомаривайся. Не будешь выламываться, так и останешься на побегушках.
Снова появился ведущий.
— Эй, вы, «мама-пожар», готовьтесь на выход.
Певец пошел отрабатывать норму — три песенки. Две первые подряд, третья — после ложного ухода — якобы на «бис».
Тем временем ведущий меня спросил:
— Вы слышите, куда у него поставлен звук?
— В маску! — радостно ответил я. (Я всегда очень радуюсь, когда есть возможность блеснуть эрудицией.)
— Вот именно, в маску. Настоящие певцы, у которых есть голос, ставят звук в диафрагму. А безголосые — те дребезжат в маску. Таких сейчас много, но этот — всем бездарностям бездарность. Выражение лица тупое, фразировка тупая, тембр голоса — и тот тупой.
— Как же он попал на эстраду?
— Был на побегушках у одного композитора-песенника. Бегал в киоск за спичками и папиросами. Тот пробил его в участники конкурса. Прозал полнейший, но суть не в том. «Участник всемирного конкурса» — это звучит. На завадующих клубами действует неотразимо.
...Я слушал и думал: везет же людям... Почему у меня нет совсем никакого голоса, даже тупого, козлиного и дребезжащего?
Вся беда в том, что в раннем детстве я был тихий, спокойный ребенок. Даже оставаясь один, никогда не кончал.
Теперь-то я знаю: «мама-пожар» отчасти прав. Прав, прав «мама-пожар»! Лишь из тех выходят хорошие певцы, кто много и громко кричит. Но только в детстве, и только в раннем детстве. А если ты опоздал, сколько ни старайся, нигде, — ни в детском саду, ни за кулисами — уже ничего не наверстаешь. Ни горлом, ни носом в большие артисты не пробьешься. Клянусь я первым днем творенья, клянусь его последним...
Стоп, не будем спешить, поскольку нет правил без исключений. Когда «маму-пожар» прослушали на заседании квалификационной комиссии, обсуждение прошло на низком идейном и профессиональном уровне. Композитор-песенник подговорил приятелей и протащил своего пристяжного певца в вокалисты первой категории.
Против голосовал невесть откуда взявшийся музыкальный критик, который оценил вокальные данные Побегушкина одной фразой: «Не плачь, дитя, не плачь напрасно!»
Критика затюкали, Упрекали в недоброжелательстве, мол, он — тот, кого никто не любит и все живущее клянет. Повесили на него всех чертей и, еще того хуже, обвинили чуть ли не в групповщине.
Сцены групповщины в «Демоне» нет. Почему ее там нет — об этом мы можем только догадываться. На этот вопрос отчасти ответил сам М. Ю. Лермонтов в поэме «Демон», часть первая, строфа первая:
«И много, много... и всего
Припомнить не имел он силы!»
На чем мы остановились? Мы говорили о «Демоне», о групповщине и приятельской поддержке.
Почему бы мне на самом деле не спеть «Демона»?
Чому ж я не Демон, чому ж не лiтаю?
Мама! Пожар!
АЛЕКСАНДР ЛАЦИС
Журнал Советский цирк. Август 1966 г.
оставить комментарий