Ну, и цирк!

В своей жизни я много, о чем писал, что, в общем-то, не удивительно для профессионального писателя, тем более, проработавшего несколько лет в газетах, на радио, в эстраде, но при этом ни разу не писал о цирке. Хотя, наверно, мог бы. Во-первых, цирк - искусство детства, а детские впечатления все время просятся на бумагу. К тому же цирк практически никому из нас не дает о себе забыть в течение всей жизни. Вначале мы знакомимся с ним в своем детстве, потом освежаем в памяти со своими детьми, потом, если позволит судьба, с внуками. Я не исключение.

Во-вторых, лично мое детство прошло в достаточно плотном общении с людьми из цирка. В-третьих, мог бы что-нибудь написать хотя бы из чувства благодарности: в непростой для нашей семьи период жизни - очень не простой! - цирк нам здорово помог.

У отца был приятель, замдиректора цирка или главный администратор. Звали его Макс, а фамилия была то ли Швадт, то ли Шварц. Но мы можем оставить его только с именем, а особенно любознательные пусть уточняют в соответствующих архивах латышского цирка пятидесятых годов, - мы тогда жили в Риге.

Не сказать, чтобы Макс был другом всей нашей семьи, в основном он общался с отцом и где-то на стороне. Судя по тому, что мать не очень приветствовала отлучки отца в обществе Макса, они не всегда были только деловыми. Одно время я тоже не испытывал к нему особой симпатии, даже побаивался. Я запомнил его довольно неприветливым типом, во всяком случае, по отношению ко мне. Однажды мы с отцом пришли к нему в цирк. Отец сказал: "Скульптором он уже был (это я), баснописцем был, актером драм кружка был. Теперь он хочет стать акробатом". Я действительно уже успел позавидовать кому-то из юных акробатов: музыка, прожектора, кульбиты, рядом юные акробатки. Для чего-то научился стоять и крутится на носках, как на пуантах, но без них. Макс, как обычно неприветливо посмотрел на меня сверху вниз и сказал: "Если он хочет (то есть я), я могу определить его в цирковое училище. Кстати, у него есть все данные". Я обрадовался. Отец, видимо, данных все-таки не нашел, потому что сказал: "Обойдется". Но с тех пор к Максу я отношение изменил и, как показала жизнь, справедливо.

Как-то я пришел из школы домой и увидел незнакомых людей, хозяйничающих на нашей кухне. Они мне по-простецки представились: ТаняЕ Хосров. Или, разрешил он, можно просто Коля. Колю я узнал по свежей афише на фронтоне здания цирка - жонглер Хосров Абдулаев, народный артист какой-то кавказской республики. А Таня была его женой и заодно ассистенткой. Мать пояснила мне: Макс попросил отца приютить гастролирующих артистов. Цирк в те годы размещал артистов по частным квартирам, иногда существующего резерва не хватало. Вот Макс и обратился к отцу, зная, что у нас 4 комнаты. Несказанная роскошь для тех лет, даже двери хрустальные.

Хосров жонглировал не только на арене - все время. Приходя домой, он не просто снимал шляпу, а щелчком по задней части поля шляпы, сбрасывал ее с головы и отправлял лететь точно на вешалку. Пиджак он одевал так, как на сцене во время своего номера: подбрасывал стул с накинутым пиджаком, в воздухе пиджак каким-то образом отделялся от стула и насаживался точно на поднятые руки. За едой в воздух взлетали приборы; куски еды, совершив сложный пирует, опускались в рот. Ну как было не восхищаться подростку таким человеком! Всё, я решил стать жонглером. Мне будут так же рукоплескать в цирке, у меня будет такая же очаровательная ассистентка. Теперь я часами учился жонглировать двумя яблоками, тремя; к ужасу матери стал подбираться к посуде. Хосров и Таня принимали участие во всех наших семейных посиделках. Мы дружили с соседями, - новые жильцы легко сошлись и с ними. Почему-то много фотографировались. Как будто каждое мгновение общения всем казалось прекрасным, хотелось остановить. Какие-то фотографии чудом сохранились, но на них только Таня, Хосрова нигде нет: или он сам снимает, или его вообще нет с нами в этот момент. Я в подробности не посвящаюсь, но Таня подозрительно уединяется с моей матерью, чем-то делится. Наверно, у Тани могли быть основания для беспокойства за супружескую стойкость Коли. Он действительно был хорош - высокий, стройный, смоляные усы. Афиши почти не обманывали ожидания будущих зрительниц. Потом мать, сохраняя верность Таниной тайне, шепотом пересказывает что-то отцу. Тот отмалчивается, курит. Кажется, он сам неравнодушен к белокурой красавице, оказавшейся под боком.

Гастроли обычно длились полтора-два месяца, иногда продлевались, если были хорошие сборы и позволял задержаться следующий пункт на гастрольном маршруте. Непрерывный конвейер! "Куда уехал цирк? Он был еще вчераЕ" У нас нота печали усиливалась тем, что мы расставались не только с полюбившимся цирком и даже не со сказкой - расставались с совместной жизнью, до обидного короткой, со вспыхнувшей любовью, со многими трогательными обещаниями, которым никогда не стать выполненными. Новые яркие друзья исчезали навсегда, оставляя в наших сердцах легкий шлейф ревности к следующим хозяевам квартир.

Но и у нас через какое-то время появились очередные жильцы. На сей раз воздушные акробаты - Лидия Викторова (Лидочка) и Борис Матус. (Боренька). Говорили, что Матус из цирковой семьи. Матус был "ловитором" (висел на трапеции вниз головой), все акробатические элементы выполняла Лидочка. Я удивлялся: как она умудряется попасть точно в руки партнеру! Со своей фобией высоты я переживал так, как будто сам летал под куполом цирка. "Ужас!"- неискренне пугалась мать. На самом деле она считала: у каждого своя работа, не хочешь, - не летаешь.

Темой разговоров в нашей семье стали жуткие истории с несчастными гимнастами: один, не удержавшись за трапецию, влетел в директорскую ложу; другой, почему-то без рук, без ног уже год висит в мешке, подвешенный к потолку. Жена от него, разумеется, ушла. Вот такие бывают жены. Лидочка сама падала. Кажется, гастроль в Риге была первой после падения. Упала она где-то в Сибири, с пятнадцатиметровой высоты, но, чтобы не прерывать представление, сама кое-как уползла за кулисы. Этот эпизод часто всплывал в разговорах: "Когда Лидочка упалаЕ" "Когда я все себе переломала"Е После такого акробатка не должна была не то, что выступать, но еще чудо, что осталась жива. Оба работали без лонжи. Это позволялось немногим, только выдающимся мастерам. Соответственно и ставки были высокие. В несколько раз меньше, чем у Кио или Карандаша, но тоже считалось "очень прилично". Нашей семье от этого было ни холодно, ни жарко, но за "своих" все-таки было обидно: считали, что они заслуживают не меньше, чем цирковые генералы, а рискуют больше. Что-то последние разы, когда я бывал в цирке со своими сыновьями - вначале со старшим, потом с младшим - все работали со страховкой. То ли государство стало больше заботиться о здоровье своих граждан, то ли мастеров стало меньше.

Лидочка говорила: "Мы каждый день молимся, не знаем, чем он закончится. Многие из наших не выдерживают, спиваются.". За ними, правда, я это не замечал, хотя довольно часто работа в цирке переходила в долгие посиделки в ресторане. Зато каждое утро у них начиналось с разминки, длилась она по часу и больше. Однажды я сам сделал им завтрак, позвал к столу, но пришлось ждать, пока они отработают свою норму. Перед вечерним выступлением опять разминка, сосредоточенность. И все - ради нескольких минут на арене. Все - для работы. Даже детей опоздали завести. Завели таксу - Чапика, которого называли сыночком. Колесили по миру вместе с сыночком. Собачка была противная, капризная, из наших никто ее не любил. Отец брезгливо обходил его большими кругами, чтобы не наступить, хотя, наверно, хотелось. Мать боялась что-нибудь кинуть Чапику по доброте душевной с общего стола - это было категорически запрещено; а я мысленно придумывал способы его извести. Когда Матусы начинали с ним сюсюкать, мы всей семьей обижались за них: создавалось впечатление, что гнусный Чапик парализовывал чувство юмора, в общем-то, веселых остроумных людей.

Приближался Новый год (кажется, 54-ый). Решено было встречать у нас, Лидия с Матусом попросили нашего разрешения встретить вместе с коллегами. Возражений, разумеется, не было. Со многими мы уже были знакомы. Наряжать елку вызвались Лидочка и Матус. Чтобы водрузить шпиль на макушку, подставили стремянку. Наверх полез Матус. Стремянка старая, чтобы ее ноги не расползлись, одну держал я, вторую - Лидочка. Матус начал восхождение, соблюдая чрезвычайную осторожность, я бы даже сказал - с некоторой долей обреченности. Одолевая очередную ступень, спрашивал сверху: "Лидочка, ты хорошо меня держишь?" Это - провисев полжизни вниз головой под куполом цирка. "Держу, Боренька. Ну, может, тебе не надо?" Считалось, у "Бори сердце", Лидия всячески оберегала его. Кстати, для цирковых подвигов он был в возрасте - за сорок. Мать несколько раз предлагала: "Дайте, я это сделаю сама. Или пусть Умик сделает (Умик - это я). Лида, зачем вы ему это разрешили?". И вдруг ноги стремянки медленно поехали. Вначале дрогнула та, которую держала Лида. Потом - моя. Я стал упираться изо всех своих отроческих сил. Но тут Лидочка отпустила стремянку и раскинула руки, чтобы поймать мужа. На ее счастье он пролетел мимо. Раздался грохот. Чапик бешено затявкал, почему-то на меня. Все сгрудились над упавшим. Лицо бледное, глаза закрытые. "Боренька! Боренька!"- запричитала Лидочка. - Ты не умер?" "С ним ничего не могло случиться", - философски заметил отец, покуривая над неподвижным телом. Матус открыл глаза и первое, что произнес, было: "Я уже там?" Щечки стремительно розовели. Спустя несколько минут он, как ни в чем не бывало, продолжил восхождение. "Я даже не успел испугаться", - успокаивал он всех.

На встречу Нового года собралась почти вся труппа. Во главе стола, как дон Карлеоне, восседал старший Кио. Что-то говорили о Карандаше, которого тоже ждали. Незадолго перед праздником отец, как признанный библиофил, водил его по книжным магазинам, в основном - букинистическим, предлагая его вниманию разные библиографические редкости. Но Карандаш выбрал какую-то ерунду в невероятно дорогом переплете. Это, конечно, не осталось без комментариев в нашей семье. К нам он так и не пришел, видимо, предпочтя общество более "дорогого переплета", чем наша семья.

Наверно, это был первый в моей жизни Новый год, о котором я мог бы сказать: "Вот это был праздник!". Хотя на сей раз никто не жонглировал шляпами, не показывал фокусов, не крутил фляков. Пили-ели, шумели, танцевали. Ничего особенного. Правда, один из участников аттракциона Кио - номер назывался "Поджигатель" - на спор с моим отцом выпил подряд несколько бутылок лимонада, а потом, изобразив из себя фонтанного лебедя (такой стоял во дворе знаменитого ресторана "Лидо" в Юрмале), вылил все это из себя в подставленный заранее таз. Шум, гам, смех, спор выигран. Ай да фокусник! Но это был не фокус. В детстве этот человек случайно выпил керосин. Все были в панике: ребенок сейчас погибнет. Но ребенок, как ни в чем не бывало, сказал, что ему понравилось, и он бы выпил еще. Оказалось, у ребенка особенные внутренности, переваривающие разную горючую пакость. Чуть потренировавшись, он научился эту пакость возвращать наружу не переваренной. Так родился номер "Поджигатель". Ко рту подносился факел, он дул на него - О-па-а! - изо рта вырывалось пламя. Живая иллюстрация поджигателя войны в цилиндре "дяди Сэма". Дальше - соображайте сами.

Я думаю, нашим гостям тоже было уютно в тот новогодний вечер в нашей на редкость большой квартире. Жизнь циркачей - на колесах, у многих не было даже своего дома. Цирк - искусство семейное не только в том смысле, что культпоходы в цирк часто организуются всей семьей, но и в том, что в самом цирке работает много семейных пар, а то и целые семьи. Дети могут не знать, что такое детский сад. В четыре-пять лет некоторые уже выходят на сцену, работать со своими родителями. Школы меняются по два-три раза в год, - где сегодня гастроль.

ЕХорошая девочка Таня заканчивала сельскохозяйственную академию, когда ее позвал замуж никому неизвестный клоун, ученик Карандаша Юра Никулин. Девочка оставляет академию и начинает работать вместе с мужем в номере "Гаврош". Смешной и всегда незадачливый полицейский, прислужник капиталистов (Никулин), десять минут безрезультатно гоняется за революционным мальчиком - гаврошем, расклеивающим прокламации. На чьей стороне были симпатии зрителей и мои, догадаться нетрудно. В конце всех ждало чудесное превращение французского мальчика в очаровательную русскую девушку. После полумрака сцены над ареной вспыхивал общий свет, Емузыка - становилось легче на душе, нас возвращали в счастливую советскую действительность. Восторг. Аплодисменты.

Юра, как и мой отец, был заядлым библиофилом, на этом познакомились и подружились. Я не помню, чтобы они у нас жили, но в отличие от предыдущих постояльцев, отношения с этой семьей растянулись на много лет. Отец был старше Никулина, обращался к нему по имени, хотя и на "вы", Юра к нему - по имени-отчеству, чем-то они друг другу пришлись по душе. Между ними завязалась переписка. В основном ее содержание касалось книжных проблем, но было много семейной информации. От них мы узнали о первой зарубежной гастроли советского цирка - в Индию. Или это была первая поездка самого Юры с Таней и первая для нас "связь с заграницей": Юра писал оттуда, потом проездом. Рассказывал о том, как они экономили на еде, чтобы что-то привезти на родину. Отцу он привез в подарок китайский свиток - гравюры 12 века со стихами, на шелку с рисовой подложкой. Долгое время я считал эту штуку страшно дорогой. После смерти родителей собирался даже продавать, чтобы свести концы с концами. Какой-то комиссионщик вдохновил меня: "Этой вещи нет цены". Сам, правда, не дал никакой. Потом выяснилось, что это все-таки копия, хотя и хорошая, но тридцатых годов двадцатого столетия, стоит недорого. Продать, конечно, можно, был готов купить даже музей Восточных искусств, но лучше потерпеть и сохранить, как семейную реликвию. Тем более, подарок, тем более Никулина, теперь уже всемирно известного. Что я и сделал. Увы, была бы подороже, давно бы расстался. А так: и память о хорошем человеке, и о себе думаешь лучше.

Все письма Юра иллюстрировал рисунками. Я довольно много читал о Никулине, но только один раз где-то мелькнул его рисунок.. Я абсолютно уверен, что в немЕ не пропал, нет, - не стал столь же известным карикатурист. Пересказывать рисунки дело почти такое же пустое, как своим голосом передать другим, как "вчера замечательно пел Карузо". Мне кажется, они интересны и сами по себе, и как иллюстрация к письмам, которые тоже были очень остроумными. Чтобы как-то поддержать уровень, отец попросил меня проиллюстрировать его письмо Никулину. У меня тогда было очередное увлечение - я рисовал. Я попыхтел, покорячился и что-то выдал. Отцу понравилось. Мне, по-моему, тоже. Юра в постскриптуме ответного письма заметил: "А рисунки Умика - уМикальны. Так и передайте ему". Став взрослым, я оценил его тактичность: вряд ли он, талантливый человек, не понимал, что мои рисунки - вымученное тяжеловесное подражательство.

Никулин так и запомнился мне: тактичным, с обезоруживающим удивлением на лице, смущенно переминающимся с ноги на ногу.

Последняя моя встреча с Никулиным состоялась в начале семидесятых. Я ушел на "вольные хлеба", написал несколько киносценариев, они были отмечены на каких-то конкурсах. Но для того, чтобы их пробить, требовалась весомая поддержка. Кто-то из моих друзей напомнил о Никулине. Тем более, что в одном из сценариев в главной роли мне виделся именно он. Роль совсем не комическая, но по контрапункту мне казалось, что это будет самое то. (Потом его роли в кино подтвердили мою правоту - "Двадцать дней без войны", "Когда деревья были большими"). Я долго не решался, - отца уже не было в живых, связи с Никулиным не было лет пятнадцать. Все-таки поехал. Меня он, конечно, не узнал, свое рижское турне вспоминал с трудом - одно из бесконечного множества! - а Таня, по-моему, и отца не очень хорошо помнила, так что ожидаемой радости встречи не получилось. Сценарий Никулину категорически не понравился. "Может, я в этом ничего не понимаю", - смягчил он. "Но я попрошу, чтобы вас приняли на "Мосфильме". И потянулся к телефону. Я возражал: "Зачем, если вам не понравилосьЕ" Он набрал номер. "Ниночка? Тут у меня сидит молодой человек со сценарием, это сын моего давнишнего приятеля, замечательного человека, который, к сожалению, уже умер. Отнесись к автору повнимательней". Таня в разговоре не участвовала, но, подавая кофе, взглядом как бы ограждала мужа от моих возможных попыток к сближению. Наверно, муж поделился с ней своим впечатлением от прочитанного. Я поблагодарил, но на Мосфильм не поехал. Получалось, что от всего нашего замечательного общения у наших бывших друзей оставалась только жалость к сироте. Этого начинающему, но уже амбициозному автору было мало.

В конце 80-х я узнал, что какое-то новое объединение российских циркачей приглашает авторов. Я написал заявку на программу "Ну и цирк!" Идея программы заключалась в том, чтобы снять ненужный, уже отработавший свое, пафос старого цирка. Сюжеты всех номеров должны были напоминать нам наши житейские сюжеты, а артисты должны были быть одеты в узнаваемую партикулярную одежду. "Все как в жизни", которая нередко дает нам повод воскликнуть: "Ну и цирк!".

Вокруг "круглого стола" собрались какие-то неталантливые физиономии, опять произносились призывы "улучшать" и "возрождать". Кто будет улучшать, где возрождать, на какие шиши, - ничего не известно. Заявку отвергли - странно было бы ждать другого: жизнь продолжалась. На этом мои отношения с цирком закончились.

Но я написал вначале, что он помог нашей семье. На самом деле вся наша роскошь тогда ограничивалась хрусталем на дверях нашей квартиры. Отца, профессионального военного, к тому времени вытурили из армии, мать не работала, я учился в школе - жили на пенсию отца, которую то урезали, то отменяли. Иногда по двадцать дней в месяц ели только каши. И тут Макс предложил отцу: одну комнатуЕ сдавать гастролирующим циркачам. За деньги, разумеется. Платил цирк. Так что еще и этим можно объяснить, что между постояльцами и хозяевами не возникало ничего, кроме любви и взаимных любезностей. В доме стала появляться какая-то давно забытая снедь, артисты никогда не садились одни, всегда тянули нас к столу. Мы старались не оставаться в долгу.

Кроме упомянутых пар, у нас больше никто не жил, но "финансовые отношения" с цирком еще какое-то время сохранялись. Пользуясь современной терминологией, у Макса с отцом, видимо, была договоренность об "откате".

У каждого свои фокусы для выживания.

БРОД НАУМ ИССАКОВИЧ