Портной особого платья. Правдивая повесть

Пролог

Это было давным-давно — до Отечественной войны. В старом городе Ленинграде, на Васильевском острове,    жил-был    сказочник.

Как    так — сказочник?

А очень просто. Сказочники водились не только в Ми­хайловском, во времена Арины Родионовны, или в Дакии, во времена Андерсена. Они живут на свете и сейчас. Живут,   как   и   подобает  сказочникам,   весело   и   беспечно.

Много ли нужно сказочнику?.. Пальтишко, подбитое вет­ром,    да    простые    калоши   счастья.

А  что делает сказочник?

Как    это — что?!    Рассказывает    сказки.

Но слово — не воробей, вылетит — не поймаешь. По­этому    сказки    и   сказочники — живучи.

Они ходили и будут ходить среди нас, в шубах, шубей­ках, стеганках, душегрейках. А если, делом, у них не скажется ни шубейки, ни душегрейки, то просто в кры­латке,     подбитой    сказками.

Глава первая

Это было давным-давно — до Отечественной войны. В Ленинграде, на Васильевском острове, жил-был сту­дент филологического факультета Андрей Голов. Ему было двадцать лет. Он был писателем — сочинял сказки. Сказочник Андрей знал все, что должен знать настоящий сказочник. Знал, что надо шепнуть избушке на курьих ножках, чтобы она стала к тебе передом, а к лесу задом; знал, что сделалось с маленьким Муком, когда он вырос, и какой чепчик носила Красная Шапочка, когда состари­лась и стала бабушкой. Он знал историю василеостровского птицелова, чье окно было сплошь увешано клетками с редкостными птицами. Знал, как появился на подокон­нике у калошницы с «Красного треугольника» горшок с колючим кактусом и как это диковинное растение, по­хожее на ежа, проделало длинный путь из жаркой Афри­ки до 16-й линии Васильевского острова. Андрей не раз исходил Васильевский остров вдоль и поперек в своих дырявых башмаках. (Он был так силь­но занят университетскими экзаменами и сказками, что у него не хватало времени заниматься своими башма­ками.) Ботинки или сандалии Андрея постоянно просили каши, а новые, недавно купленные калоши он оставлял то в университетской столовой, то в библиотеке, и уж никогда    не   мог    припомнить — где    они.

Зимой и летом Андрей ходил в сатиновой косоворотке, а свою стипендию тратил на старые книжки. Он тратил ее еще на клетки для василеостровского птицелова и на кактусы   для калошницы   с   фабрики   «Треугольник».

Но вот однажды василеостровцы увидели Андрея во всем новом. Он шел по своей любимой набережной в новых скрипучих сапогах и в новой жесткой, еще не обношенной шинели. Он был крепко подпоясан новень­ким широким ремнем, а на рукаве у него темнели две сержантские    нашивки.

Пришла   война,   и  сказочник   стал   солдатом.

Он вскинул на плечи походный мешок, в котором за­звенели   кружка и   ложка,   и пошел   защищать   свой   город.

За время войны много ленинградских квартир опустело. Грустно стало проходить мимо знакомых домов и видеть слепые, забитые фанерой окна, осыпавшуюся штукатурку, оборванные  водосточные    трубы.

Но вот окончилась война. Победа пришла вместе с вес­ной. Растворились дощатые ставки. Засветились первые стекла.

В один июньский вечер я шла по Васильевскому остро­ву мимо того самого маленького дома, где слышала когда-то столько сказок. Я невольно подняла голову и поглядела на знакомое окно — оно было открыто. Что такое? Уж не возвратился ли с фронта домой тот, кто жил за    этим    окошком?

Я постучала в его дверь и услышала там, в передней, чьи-то неровные, незнакомые шаги. Кто же это?.. Дверь отворилась. В темноте передней я увидела человека в военной форме, но без погон и в мягких комнатных туфлях. Андрюша! Он почти что не постарел (разве на­стоящие сказочники стареют?), только сделался пошире в плечах да волосы стал стричь покороче. Андрей стоял, склонив голову набок, и опирался на палочку. Должно быть, на войне его ранили в ногу.

Мы вошли в его комнату. Все тут было как прежде, только пропылились книги в большом шкафу да выцвели смешные вятские игрушки — в маленьком. А так — все было по-старому. На гвоздике висел двухрублевый плясунчик, на подоконнике лежала большая раковина, кото­рая шумела, как море, если ее поднести к уху. Под окном, во дворе, по-прежнему были рассыпаны хлебные крошки   и   прыгали   взъерошенные,  драчливые   воробьи.

Мы пили чай с хлебом и разговаривали обо всем на свете.   Я    вспомнила    о   сказках.

Чего   ты   хочешь,   странный    человек? — сказал    мне Андрей. Сто    лет   я   не    рассказывал    никаких   небылиц. Ну,    о    чем,    например?

Я посмотрела по сторонам и сказала: — Ну, например, про твою палочку или про воробья, который прыгает под окном.

Хорошо, — ответил  Андрей. И по солдатской привыч­ке    скрутил    самокрутку.

И вот в комнату на Васильевском острове опять пришла сказка.

Глава вторая

Рассказ Андрея

Ты знаешь, я люблю цирк. Но так случилось, что с на­стоящим цирковым артистом я познакомился только на войне — в    десантных    войсках.

Артист был храбрый человек и чудесный товарищ. По­пасть   с   ним   в   разведку  каждый   считал   удачей,   такой   он был ловкий, сильный, неутомимый парень.   Мы   с   ним очень подружились.

И вот меня демобилизовали. Я, видишь ли, был ра­нен  в  ногу,  и  меня раньше других  отправили  домой.

Мой друг попросил отнести в Ленинградский цирк пись­мо к его товарищам. И я, конечно, обещал это сделать сейчас   же,   чуть   только   вернусь   домой.

Нечего и говорить о том, что в цирке я был принят отлично: посадили в первый ряд, и только барьер отде­лял меня от всего, что делалось на арене. Дрессирован­ные лошади пробегали прямо перед моим носом, осыпая песком и опилками, а фокусник брал у меня взаймы то шапку, то платок, и мне казалось, что я сам участвую в  представлении.

В антракте я пошел за кулисы. Давно я не бывал за кулисами цирка. С тех самых пор, когда был мальчимом и    приходил    сюда    кормить    лошадей.

И вот я опять за кулисами. Опять мимо меня, граци­озно покачиваясь на тонких, стройных ногах, проходит лошадь. Она в красной бархатной попоне, на ее макушке дрожит пучок зеленых лерьев. Лошадь скосила на меня черный глаз и что-то сказала по-своему, кажется: «Пррроходи-и,    прроходии-и».

Какой-то человек во фраке остановился совсем близко от входа на арену, под мышкой у него была белая кудря­вая собачка в газовой юбочке. А другой —высокий и жи­листый — в сером пиджаке, измазанном мелом, подошел к собаке и, глядя на нее поверх больших своих очков, оправил на ней блестящую юбочку. Его седые усы задум­чиво спускались к подбородку двумя пушистыми концами. Хорошо фалдит, — сказал усатый. — Очень даже мягко ложатся складочки. Не перетянут ли вот только поясок? Он сунул палец за поясок собачьей юбочки и, видно, успокоился. Вытер со лба пот большим клетчатым платком.

Я долго пробыл за кулисами. Познакомился не только со всеми артистами, но даже с цирковым парикмахером, портным,    массажистом.

Мы знакомились так: они говорили мне свои имена и фамилии, говорили, кто что делает в цирке, а я отвечал им: рад познакомиться. Голов Андрей Владимирович. Де­мобилизованный.

Они расспрашивали про своего товарища, а я расска­зывал все, что мог припомнить: и о том, как он спускал­ся на парашюте в тыл врага, и о том, как переучил на наш лад немецкую собаку, и о том, как мы с ним вместе варили   на   таганке   пшенную   кашу.

И вот, наконец, я собрался домой. Все звали меня при­ходить в цирк хоть каждый день, а по понедельникам, когда не бывает представлений, приглашали к себе в го­сти.  Всю мою записную книжку исписали  адресами.

Я вышел из цирка в первом часу ночи и тихонько по­брел домой. Здорово, надо сказать, болела нога. Но небо было молочно-голубое и так тихо вокруг, так светло, как бывает только в белую ленинградскую ночь. На посту стоял милиционер, вздыхая, глядел вверх и переступал с ноги на ногу. Неслась по улице бумажка, подхваченная ночным ветром, летела, шелестела. Потом прибилась к желтой стене дома, поднялась, вздулась, взвилась и опять легла в уголок под стеной, словно заснула. Из тьмы, нет, из света, из синьки ночной, выступала ограда летнего сада, выступала так сказочно — узорчато и безмя­тежно. Был пустынен дворцовый мост. Вода под ним тем­но  и  глухо  билась,  отражая  ломкие  дороги   огней.

Придя домой, я разулся  и улегся в  постель.

Бабка уже спала. А я почему-то не мог уснуть. В от­крытое окошко рвались свет и холод. Шумело во дворе дерево. Чирикали под окном воробьи. Справа чуть слыш­но, потом их голоса слияись в сплошной, неумолкаемый гомон. Они надрывали свои тонкие воробьиные горлышки, будто кричали:  «Караул!  Караул!  Выручай!»

«Удивительно, — подумал я. — Все спит ночью, должны бы    спать    и    воробьи».

Я встал и посмотрел в окно на знакомый мне с детства двор. Под деревом блестела стеклянная лужица, и в ней плавало белесое отражение облака. Чуть слышно шевелил широкими   листьями   старый  клен.   И   над   самой  землей, громко  чирикая,  низко-низко летали  воробьи.

«Неспроста кричат», — подумал я опять. Перегнулся че­рез подоконник и посмотрел направо и налево.

Так и есть!.. Прижавшись к водосточной трубе, стоял кот. От злости он поднял гербом свою черную спину. Глаза у  него  так   и  светились   зелеными   огнями.

Эй, ты, бродяга! — крикнул я из своего окошка. — Брысь!     Проваливай,    пока    цел!

Но кот даже не поглядел  в мою  сторону.

Тогда  я  перелез  через  подоконник  и  прыгнул  во двор.

Видишь ли, у меня с воробьями старинная дружба. Я всегда любил птиц и угощал их чем только мог, а они мне за это отплатили добром, как и водится у честных товарищей.

Вот как это было. Прямо из Ленинграда меня послали служить на Дальний Север. Дальний Север — это невесе­лые края. Бесконечные зимние ночи, бесконечные вьюги. Зато, когда наступает лето, на Севере совсем не бывает ночей.

И вот однажды, в такую летнюю ночь, меня послали в разведку. Я выполнил боевое задание и возвращался в свою землянку. Кругом было сильно бело. Лежала бе­лая равнина — ни куста, ни дерева. Болотистая и разбух­шая земля чавкала под ногами (летом она разбухает от талых снегов, но снег все же продолжает лежать на по­верхности  земли — ноздреватый   и   пористый).

Я шел. Я шагал в глубокой, белой тишине, чем-то сильно похожей на белую равнину. И вдруг рядом со мной послышался отчетливый звук выстрела. Пуля уда­рилась о ближний камень. Ух, сколько же их, этих камней, на севере! Иногда мне казалось, что равнина цветет кам­нями... И вот о камень, по правую от меня сторону, ударила пуля. Звук был короткий и отчетливый. Но немецкого снайпера, который стрелял, я видеть не мог — он сидел   высоко   на   сопках.

ПОРТНОЙ ОСОБОГО ПЛАТЬЯ

Знала бы ты, до чего же это обидно человеку, когда не видишь перед собой врага и словно безоружен перед ним. Ни выстрелить в ответ, ни найти укрытия; в тундре не    бывает   траншей.

Снайпер настиг меня, и я упал, еще не понимая, силь­но ли ранен. Мои руки загребали снег, щека лежала на снегу,  а правая  нога сделалась горячей  и мокрой.

Снайпер,   видно,   решил,   что   я   убит.

Я лежал на равнине, и сердце во мне потихоньку стыло, я засыпал, чтобы никогда больше не встать, — ведь это был    Дальний    Север.

И вот из-за камней взметнулись птицы, взвились и исчез­ли в высоте белого неба. Они, видно, перелетали на ту сторону сопок. Птицы были маленькие и серые в тусклом свете ночи. Мне показалось, что это воробьи — птицы моего детства, птицы моего города, наших набережных и трамвайных проводов, на которых они так любят сидеть.

Я вспомнил о Ленинграде, пополз вперед и дополз до землянки.

Теперь ты понимаешь, почему я так дружу с воробья­ми.

...Я прыгнул во двор и сразу кинулся на усатого раз­бойника,    чтобы    защитить   воробья.

И как раз вовремя! Кот нехотя выпустил свою добычу, сердито фыркнул и скрылся в темноте подворотни.

Что-то маленькое и черное лежало в пыли передо мной.

Воробьиное    крыло?!

Я наклонился. Нет, не крыло. А крылатка!

Она была похожа на знаменитую шинель гоголевского Акакия Акакиевича. Крылатка, которую я столько раз видел на старинных офортах, изображающих Санкт-Петер­бург. Вместо рукавов болтались по ветру пелерина, а вверху, под крохотным воротником, вился блестящий шнурок. Настоящая крылатка — совеем, как косили в ста­рину.

«Удивительно! - подумал я. — Много я всего успел на свете перевидать, а никогда не видел, чтобы воробьи ходили    в    пальтишках».

Эй, друзья,  забирайте  свое добро!

Но двор был пуст. Воробьи разлетелись. Я сунул паль­тишко в карман, прыгнул обратно в комнату, тихонько подошел к своей постели, сунул крылатку под подушку, улегся   и    уснул.

Утром   я   проснулся   и   думаю:

«Какой странный сон приснился. Будто это и не сон вовсе...»

Пока я стоял и раздумывал, моя бабка подметала комнату    и    вытирала    пыль.

Потом она стала стелить мою постель и вдруг гово­рит:

Гляди-ко,     какую     тряпицу     под     чистую     наволоку сунул...   Я   думала,   старая,   на   войне   из   дурной   головы бредни   вышибут.   Как-никак,     дослужился    до    младшего лейтенанта. Офицерское звание заслужил. А спать до сих пор, как   дитя,  без   игрушки   не   ляжет.

Я оглянулся и сразу узнал в руках у бабушки мою ночную    находку.

Бабушка! — крикнул я. — Осторожней! — И выхва­тил у нее из рук воробьиное пальтишко.

С чудесной аккуратностью были прорезаны маленькие карманы, прострочены края пелеринки. Какой великий мастер мог сшить такое хорошее пальто, величиной с мо­лодой   кленовый    листок!

Пальто было не то что старомодное, оно было старин­ное, со шнурками под воротом вместо застежки. Ты, может быть, слыхала, что в те старые времена портные вшивали свою марку — свой адрес вовнутрь кармана или подкладки?

Глянул: так и есть! В кармане оказался едва приметный шелковый прямоугольник, на нем красным шелком был вышит    адрес:

«Мастер Воробьев. Васильевский остров. Глухой проезд, дом  №   13,   квартира   №   13».

Я оделся, завернул пальтишко в носовой платок и пошел   разыскивать мастера  Воробьева.

Было раннее ленинградское утро. Высоко в небе стояло яркое, но еще не горячее солнышко, а улицы, только что политые старательными дворниками, блестели, и каждой лужицей отражали синеву. Под мостом, к бе­регу, привалилась баржа, груженная углем. Пахло водой, прибитой пылью, и какими-то водорослями. Шли к гавани первые рабочие судостроительной верфи. Проезжали по на­бережной трамваи и, звеня, исчезали, свернув на линии Васильевского    острова.

Потом не стало трамваев. Остались далеко позади василеостровские линии. Высоко в синее небо уходили кры­ши новостроек, свежие, еще не оштукатуренные стены в .паутине лесов... А дальше — заборы с будочками у ворот и надписями: «Требуются штукатуры и каменщики». Потянулись дома и домишки двух- и трехэтажные, ста­ринной постройки, с геранями на подоконниках, с кру­жевными занавесками, бившимися на ветру.

Васильевский остров. Глухой проезд.

Без труда я отыскал дом № 13. Поднялся по крутой винтообразной лестнице с ветхими перильцами и на самом верху, против чердака, увидел квартиру № 13. Над дверью, обитой  войлоком, висела табличка из жести:

МАСТЕР    ВОРОБЬЕВ. ПОРТНОЙ    ОСОБОГО    ПЛАТЬЯ

За дверью я  услышал  шипение примуса. Пахло щами...

Я    робко    постучался    в    дверь.

Мне открыл человек в больших очках. Он был высок и жилист. Его седые усы задумчиво спускались к под­бородку двумя пушистыми концами. Через плечо был перекинут сантиметр. Серый его пиджак был кое-где измазан   мелом.

Что  вам  угодно,  товарищ?  —  сурово  спросил   чело­век,   глядя   на  меня     старчески    дальнозоркими     глазами поверх    больших    очков.

Я    ответил:

Мне нужен по важному делу портной Воробьев.

Мастер  Воробьев  —  буду  я,  сказал    усатый     чело­век.    —    Извольте    зайти.

Я   вошел.

Миновав маленькую кухню, мы очутились в чисто при­бранной комнате. Здесь, на столе, придвинутом к окошку, стояла швейная машина. Лежали большие портновские ножницы,   сукно   и   шелк.

Присаживайтесь,  — сказал  Воробьев.

Я   сел.

По какому делу изволили  пожаловать?

Видите   ли,   —  сказал   я   робко.   —  Я  сам   никогда костюмами не  интересовался...

Напрасно,   —   вставил   Воробьев,   искоса   глянув   на мою гимнастерку с отпоротыми погонами.

Так  вот,   сам  я  никогда  не  заботился   о   том,   чтобы хорошо    одеваться,     но  тонкую     работу     ценить     умею. А такой портновской работы, как ваша, мне никогда еще и  видеть  не   случалось...  И   к   вам  я  пришел   как  раз  по поводу    пальто.

Без особой рекомендации, при всей охоте, никакого заказа принять не могу, — перебил Воробьев. — Человек я пожилой, только своих клиентов и обшиваю. Не посе­туйте,    молодой    человек.

Я хотел ответить, но в это время за дверью раздался голос:

Петр Петрович! Ты бы попросил товарища в другой раз когда пожаловать. Девятый час, скоро заказчики прилетят,

Стало   быть,   ваши   заказчики   летают?   —  спросил   я у   Воробьева.

Все вы  нынче летаете, — сурово  ответил старик. — Время,   видно,  такое.  Торопятся,  торопятся,   а  куда  —  и сами не знают...

Я    даже    немного   обиделся.

Ды   вы   меня,   кажется,   за  маленького   считаете,   — сказал  я  и  достал     из  кармана    завернутую    в     носовой платок крылатку. — Вот вам ваше пальто.

Благодарю,   товарищ!   —  ответил   дрогнувшим   голо­сом Воробьев и двумя пальцами, осторожно снял с моей ладони   маленькую   крылатку,   бережно   встряхнул   ее   и осмотрел    со   всех   сторон.

Оно,   оно   самое   и   есть.   Для   носки   еще   пригодно. Отутюжить   вот   только...   Нынче   крылатку   и   сложить-то как следует не умеют.    Марфа Петровна,    поставь-ка утю­жок,  матушка. Да  самоварчик согрей, молодого  человека чайком    попотчевать.

Не беспокойтесь, товарищ Воробьев, — ответил я. — Не  беспокойтесь,   пожалуйста.  Я   только   что   позавтракал. Но  если  вы в самом деле хотите мне удружить, так рас­скажите-ка,   с   каких   это   пор   вы   воробьев   обшиваете?..
Сколько живу, а никогда не замечал на воробьях никакой одежды.

Сидит, как влитое, вот и не примечали, — с достоин­ством   ответил  мастер.  —   А   по   нашему  климату   ходить без   пальто,   особенно   по   ночам,    не   приходится.   Сами знаете,   —  север,   Ленинград...   Ну,   уж   если   вы   к   этому интерес  имеете,  так, извольте,  расскажу.

Глава третья

Рассказ мастера Воробьева

...Вы человек молодой, о гражданской войне понятия  настоящего не имеете. То есть, может, имеете кое-какое свое понятие... Но все ж — не то! А я — участник граж­данской войны. Вот так, молодой человек. Это я обшивал солдат. Так что, выходит, и я участник победы. Да, да­… не будь в России не только крестьянина и рабочего, но и мастерового (а среди них, между прочим, портных и  сапожников), мы  бы,  может,  не  выиграли  войны.

Хорошо.

Обшиваю,    значит,    солдат.

Шью     зимой.  Шью   весной.  Лето  настало.  Идет   война.

Я   шью.

И вот посредине лета случилась со мной беда преве­ликая: сломалась иголка в моей машине... Можно ли шить без иглы  —  посудите  сами?!   А  воевать  без   шинелей?

Так. Хорошо. Случилась, значит, со мной беда; слома­лась иголка в машине. Что ж делать-то?! Подумал, поду­мал, да и побрел к куме, аж в Новую деревню, через весь город, — иглу выпрашивать. В магазине они, — посудите сами, — не продавались, какие там магазины! За­воды  и  фабрики  не работали, поскольку  рабочий  воевал.

Так.    Хорошо.

Иду я, значит, к куме. А даль. Разруха. И ноги подка­шиваются от худого пайка. А кругом — никакого тебе трамвая,    не    то    что   извозчика.

Пришел. Отдала мне кума иголку. Поклонился я ей низко, положил иголку в карман, и — домой. И дошел аккурат до Марсова поля. А в те времена, в гражданскую, стало быть, оно граждан спасало — было все сплошь засеяно картошкой. Ясно: голод, вот горожане-то поле между   собой   и   поделили.

«Прополоть бы картофель, думаю, уж заодно, раз мимо иду».

Прополол. Встал с земли, сунул руку в карман — где иголка, сам не знаю зачем, для верности, что ли? Сунул — и обмер. Нет иголки. Пропала!

Я туда, я сюда. На коленках исползал все Марсово поле. Я я в тот карман, и в другой, и в земле-то шарю, и плачу, — верите?  Где  возьмешь  другую иглу? Стало быть, не шить Воробьеву шинелей, стало быть, ходить без ши­нелей нашим солдатам. А как воевать без одежи? Ведь человек    —   не    воробей!

Заплакал я, вроде дитяти малого, и упали на траву мои слезы. «Кто бы, говорю, мне иглу нашел, стал бы я того обшивать от сего дня до самой -смерти. И все бы поколе­ние его обшивать стал — одевать и украшать со внуками и    правнуками».

И вдруг слышу: «чирик-чирик». Подлетает ко мне воро­бей, этакий, можно сказать, обыкновенный воробышек, и подносит в клюве иголку. Поклонился я воробью в землю, взял  иголку,  зажал  в  кулак и  пошел домой.

И справлял я с тех пор солдатам шинели до самой по­беды. Вот так, молодой человек.

...Однако, слово — не воробей, вылетит — не пойма­ешь.

И стал я, значит, как обещался, обшивать с тех пор воробья, молодой человек. Много справил разных крыла­ток. Только этот фасончик — один-единственный пришелся по воробью. Подошел, стало быть, к ихней комплекции воробьиной. У кого руки есть, тому, известно, подходит пальтецо с рукавами, а у кого крылья — тому больше крылатка идет. Очень воробьи мою работу одобряли и большая между нами дружба пошла. Цельный день у меня на карнизе прыгают, хлопочут, ни одной мухи ко мне не пропустят. Люди и говорят: недаром ваше про­звание «Воробьев». А я слушаю да помалкиваю. Вот так, молодой    человек. Петр Петрович! — крикнула из кухни Марфа Петровна.   —   Утюжок-то   перекалился.   Остужать   надо! Что-то громко зашипело, и я проснулся.

Что-то   громко   зашипело,   и  моя   бабка   сказала:

Утюжок-то  перекалился.  Остужать  надо.

На столе перед ней лежало мое старое гражданское пальто с продранной подкладкой. Бабка, пригорюнясь, стояла над ним с утюгом в руках и печально покачивала головой.

Бабушка, — спросил я тихо. — Скажи по правде, ты не   находила  у   меня   под   подушкой   воробьиного   пальто?

Эх!    Да    вся   твоя    одежа-то   воробьиная, — ответила бабка. — От людей стыдно. Офицер, можно сказать, до­служился до лейтенанта. Деньги тебе значительные по де­мобилизации  вышли, а ходишь — как неуч. Нашел бы ты, Андрюша,   портного   первейшего.   Сшил   бы   себе   пальто демисезон  с хлястиком, как  у  соседского Вани, по  модели    солидно.

К   портному?   —   обрадовался   я,   —   Очень   хорошо. Сию   минуту.     

Одевшись и взяв у бабушки денег, я пошел на окраину города  по  адресу,  который  мне приснился  нынче  ночью.

Дойдя до глухого проезда, я поднялся по винтообраз­ной    лестнице.

На двери,  обитой  войлоком,  висела  табличка  из жести:

«МАСТЕР   ВОРОБЬЕВ.   ПОРТНОЙ   ОСОБОГО   ПЛАТЬЯ»

Я  постучал. Мне  открыл  человек  в  очках.

И я узнал его. Мы познакомились в цирке, когда пись­ма    друга    приносил.

Здравствуйте,    Петр    Петрович!

Здравствуйте,   здравствуйте,   голубчик     Андрей     Вла­димирович,   —   приветливо   ответил   Воробьев. Что  же вы на пороге стоите? Пожалуйте в квартиру. Точь-в-точь тот самый мастер, которого я нынче видел во сне! Только комната у него была другая... большая, свет­лая, вся заваленная клочками цветной материи, блестками, лентами. В углу этой комнаты стояло чучело собаки, а со стен улыбались фотографии цирковых артистов. Они были одеты в сверкавшие блестками костюмы. Тут же висел большой адрес: «...портному-романтику.., мастеру-умель­цу... в день его шестидесятилетия. От поклонников, от товарищей».

Садитесь. Что же вы стоите? — засуетился Воробьев
и посмотрел   на   меня   поверх   очков   своими   добрыми, старыми глазами.

Я    сел.

Чем могу служить? — спросил Воробьев.

И,  забыв  про  пальто  демисезон с  хлястиком,  я сказал:

Петр Петрович, будемте откровенны, признайтесь, не шьете  ли   вы   воробьиных  пальтишек.

Как  я давеча  в  цирке  вам объяснял, —  ответил  Во­робьев, — попона  на  лошади,  как и  юбочка  на  болонке, так   это,   действительно,   мною   шито   было.   И   переулок я   вам,   значит,   неспроста  указывал,   а  также  и   опознание квартиры    по   дверной    табличке,    дверке   и   лесенке.    Я сразу   приметил,     что  вы   про  себя     интерес     содержите насчет  заказу   или   чего другого...    Так     вот,     откровенно сказать, — на кобру шивал, на слона шивал, а на воробья шивать   не   доводилось.     Однако,     поскольку   я   цирковой портной   и   ударник,   а   вы   демобилизованный   и   воевали совместно  с   нашим   товарищем,     то   отказать     будет     не к лицу. И я вам воробьиное пальтишко по вашему заказу изготовлю    в кратчайший    срок,    и такое, что    весьма до­вольны    останетесь.

Досказав мне эту историю, сказочник Андрей раскрыл потихоньку ящик письменного стола и вынул оттуда что-то, завернутое в папиросную бумагу,

Вот,  — сказал   он  мне   шепотом   и   улыбнулся.  —  У  меня ты, конечно,    увидишь то,    что другие    видят только во   сне.

И в самом деле, я увидела нечто удивительное: кры­латку с пелериной. Настоящее воробьиное пальтишко, из­готовленное первоклассным умельцем-портным. Оно умещалось   все целиком  на  ладони   сказочника   Андрея.