Ученая свинья
По вечерам летний цирк заполняла публика, что называется, до отказа. Несмотря на то, что купол был брезентовый и, казалось бы, жаркий воздух мог уходить наверх, дышать и на арене, и за кулисами, и в самом амфитеатре, где размещались полторы тысячи зрителей, было нелегко...
Послав последний воздушный поцелуй неистово аплодировавшим людям, Дуров медленно двинулся через форганг к себе в уборную. Оживленное выражение лица и улыбка исчезли. Сразу стало видно, что по скупо освещенным кулисам двигался не слишком молодой и очень усталый человек. Плечи знаменитого клоуна опустились. И странным было теперь видеть на нем парчовый костюм, плоеное жабо, шелковые чулки и туфли на высоких каблуках...
Войдя в уборную, Анатолий Леонидович рассеянно приласкал свою любимую мартышку Жако, сидевшую на гримировальном столе, опустился перед зеркалом и не сразу взялся за баночку с вазелином, чтобы снимать грим: некоторое время он тяжело дышал, глядя на свое отражение и не замечая его... Затем артист качнул головой, глаза его приняли обычное выражение острой наблюдательности. Он слушал доносившуюся с манежа музыку: для «разгона публики» после выступления Дурова выехала малоинтересная зрителям наездница. Ей-то и игрался этот банальный вальс, подгоняемый по ритму к неровным движениям лошади... И вдруг в дверь уборной постучали.
— Да! — с досадой воскликнул артист. — Войдите! Кто там?
Дверь немного приоткрылась. В щелку проскользнул пожилой человечек с испитым лицом в разноцветном и безвкусном кафтане униформиста, удивительно не подходившем к длинноносому и робкому лицу его носителя.
— Премного виноват-с, господин Дуров, — заикаясь от тревоги (очевидно, он боялся, что его выгонят), начал униформист, — так что господин первой гильдии купец Самохин желает с вами как бы побеседовать.
— Какой еще Самохин? — досадливо скривившись, отозвался Дуров, — что ему надо?
— Он, так сказать, имеет до вас коммерческое предложение…
Униформист невнятно произнес эти слова и, видимо, намерен был продолжать, но чья-то большая белая рука, поросшая густым волосом, бесцеремонно схватила униформиста поперек талии и утащила в коридор. А в дверях показался ражий купчина чуть ли не в три аршина ростом и своей, тучностью не оставлявший сомнения в том, что на весах потянет не менее десяти пудов.
— Прощения просим, господин артист, — неожиданным для такого мастодонта высоким фальцетом заговорил купчина, — но как мы сами — здешние купцы и желательно с вами вступить в переговоры, то вот — разрешил я себе вроде как бы вломиться к вам...
Дуров дернул головой, поспешно встал и, набрасывая на себя халат, спросил недовольным тоном:
— Что вам, собственно, угодно?..
При этом он заметил, что за широкой спиной первой гильдии толстяка теснилось еще несколько человек в картузах, в цилиндрах и фетровых шляпах с непомерно большими полями. Эти люди хихикали и все вместе гудели о чем-то, что им, вероятно, казалось смешным... Купчина повернул голову назад и властно бросил: А ну, цыть все сей минут! Не то разгоню вашу шатию, так ни чего и не увидите! В коридоре замолкли. А господин Самохин со смешанным выражением привычной наглости (нам теперича все по средствам!) и замешательства (как бы не прогнали; а это такому богатею никак уж не подходит) начал:
— Мы в рассуждении вашей, господин клоун, то есть свиньи. Которая у вас ученая хрюшка...
— А что бы вы хотели от этой свиньи? — с недоумением спросил Дуров.
— Шибко сообразительная тварь! Это, знаете, не всякий из моих приказчиков такое может произвести в смыслах цыфири... И заметьте притом: хотя бы ей подсказывал кто... али там счеты у ней под пятаком были... А то просто сама по себе: раз-раз — и пожалуйте! — в уме у себя отсчитала, что приказано!.. Удивительная, я так скажу, животная!..
— Крайне благодарен за комплименты. Но я несколько утомлен после спектакля...
— Это мы вполне понимаем и сочувствуем. Тянуть не станем. Скажу напрямки: желательно теперича этого свинтуса мне приобрести в полную, то есть, собственность за наличные деньги. Вот так. И коли будет ваше согласие, то за ценою не постоим, как мы при нашем капитале вполне себе можем дозволить...
Дуров сразу покраснел, и у него затряслись руки.
— Милостивый государь! — вскричал он. — Я прошу вас немедленно покинуть меня! Это... это... это — наглая выходка!
Купец, оглянувшись сперва назад: слышали ли его прихлебатели этот окрик, — попятился к дверям, на всякий случай ладонями загородив физиономию. Он бормотал:
— За что же гоните, господин хороший?.. — Нет — так и скажи «нет»...
А мы, между прочим, и ста рублей не пожалели бы... Дуров рывком закрыл дверь — так, что она прищемила плечо купчины. В коридоре кто-то испуганно взвизгнул... Жако прыгнул на крышу высокого шкафа и оттуда озирался в ужасе. А Дуров, вновь почувствовав одышку, опустился в то же кресло у зеркала. Он попытался было намазать вазелином лицо, но руки все еще дрожали от гнева, и артист принужден был поставить на место баночку. Снова постучали. Клоун вскочил с места и, оборотившись лицом к двери, резко крикнул:
— Кто там еще?! Попрошу дать мне покой!..
Тем не менее дверь приоткрылась тихо и на малую часть. Длинный нос давешнего униформиста показался в комнате. Жалобным тоном владелец носа произнес:
— Тысячу извинений, господин Дуров... Поверьте: я ни при чем-с... Это его степенство от меня потребовали-с: сходи да сходи к ним — к вам то есть...
— Да зачем им моя свинья? — перебил клоун.
Униформист потупился. Помолчав с полминуты, он выдавил из себя:
— Не в обиду, конечно, но только... Вы не рассердитесь?
— Нет, нет! Говорите!
— Им, например, желательно-с вашу дрессированную свинку скушать.
— Что-о?!
— Я, ей-богу, не виноват, господин Дуров... Я их не подбивал-с... Мне даже в голову не могло прийти...
Замигав глазами, Униформист мгновенно испарился. Из коридора неслись его невнятные оправдания...
— Никто вас и не винит! — с раздражением сказал Анатолий Леонидович. —Идите сюда! Вы точно это знаете?
— Как перед истинным богом-с, господин Дуров!
— Какая тупость! Мерзость какая!
Осторожно взглянув в лицо клоуна, униформист снова выскользнул в коридор. Но и на сей раз его властно позвал хозяин уборной:
— Эй, вы. там!... Вернитесь! — И, улыбаясь неожиданной веселой и обаятельной улыбкой, клоун приказал появившемуся вновь человечку: — Передайте этому купчине, что я согласен продать ему мою дрессированную свинью за двести рублей. Но при условии, что он придет ко мне совершить эту сделку один — понимаете ли? — один! Я хочу с глазу на глаз с ним... А собутыльники его чтобы не смели толкаться у нас за кулисами! — Как прикажете, так и будет! — заторопился униформист. Видно было, что он ждал для себя крупных чаевых от господина Самохина за такой успех в выполнении купеческого каприза... — Безусловно, эти его лизоблюды здесь ни к чему-с! — угодливо кивая головою, повторял он: — Какие же тут могут быть свидетели?..
...И вот на другой день, перед спектаклем, две «договаривающиеся стороны» встретились в уборной Дурова. Со шкафа на купца боязливо поглядывал Жако, а у самых ног клоуна рычал фокстерьер Пик, названный так за форму пятна над самым хвостом.
С суровым выражением лица человека, который приступил к важному делу, Дуров говорил купцу:
— Сегодня — суббота. Завтра, в воскресенье, после утреннего спектакля я передаю вам мою Хавронью при условии, что вы пожертвуете двести рублей на бедствующих учеников этой губернии. Расписку на такую сумму, само собой разумеется, я вам выдам немедленно по получении денег.
— А это нам все единственно, господин артист, — небрежно ответил Самохин, — нам желательно ученую свинью получить в свои руки... А куда пойдут денежки, нам на это — плюнуть да растереть...
— И потом помните, господин Самохин: вы должны явиться без вашей свиты...
— Как же-с, как же-с, уже сказано всей это шантрапе, чтобы собирались прямо в трактире «Лиссабон», что напротив вашего цирка, здесь на площади... Ну, там уж я их угощу ученой свининкой... Поварам со вчерашнего дня задано подготовиться к разделке, значит, вашей математической хрюшки... хе-хе-хе... Может, и сами заглянете-с, чтобы, так сказать, отведать?
— Благодарю за честь, участвовать в вашем пиру не намерен!
И Дуров, учтиво поклонившись гостю, дал ему понять, что более не задерживает... Купец, взмахнувши цилиндром, повернулся к двери, за которой подслушивал длинноносый униформист с выражением полного счастья на лице. Проводив Самохина, Дуров спросил униформиста:
— Базарный день у вас в городе — воскресенье? Я не ошибся?
— Так точно-с, именно-с, именно-с! — заторопился ответить тот. — Разрешите поздравить вас с благополучным заключением интересной сделочки! — и он умоляюще-выжидательно глянул на Дурова: не почтет ли тот нужным со своей стороны сунуть ему деньжат за посредничество?..
Впоследствии кое-кто из жителей города утверждал, будто рано утром клоуна Дурова видели на базаре. И притом в тех рядах, где торгуют живностью. Впрочем, достоверных сведений об этом нет. А вот при встрече клоуна с купцом по окончании утреннего спектакля присутствовал все тот же униформист с длинным носом. И он в частных беседах неоднократно утверждал и даже предполагал о том давать показания в суде, что когда, по договоренности, купец Самохин явился в уборную Дурова днем (еще доносились в уборную все те же звуки вальса для наездницы), то Анатолий Леонидович встретил своего контрагента по предстоящей сделке такими словами:
— Деньги с вами? Вот вам моя расписка, а вот — Хавронья.
И Дуров указал на угол комнаты, где тревожно хрюкала в простом холщовом мешке тварь, явно относящаяся к семейству свиней (научное латинское наименование — sus domesticus).
— Дозвольте взглянуть? — спросил Самохин.
Вместо ответа клоун раскрыл мешок. Показалась морда с пятачком и черным пятнышком, покрывающим левый глаз и часть левого же уха.
— Она! Она, матушка! — в восторге завопил купец, — по пятну признаю! Она, моя хорошая! Извольте получить денежки-с и давайте сюда вашу ученую счетоводку...
Трясущимися от нетерпения руками Самохин отсчитал двести рублей, положил на стол и нагнулся к мешку. Но Дуров остановил купца, протянул ему листок бумаги, исписанный аккуратным почерком.
— Извольте получить сперва мою расписку. Как уговорено, я эти деньги передаю в дар бедным ученикам приходских училищ...
— По мне — хоть сожгите их, хоть с кашей съешьте! — рассеянно произнес Самохин. И, небрежно сунув в карман бумагу, обнял наконец вожделенный мешок. Очевидно, при сем он несколько сдавил свинью, потому что она стала визжать громко и с беспокойством.
А Самохин, забыв даже попрощаться и не освобождая от объятий своих Хавронью, кинулся к дверям.
— В «Лиссабон»! — вопил он, — прямо на кухню! К поварам! Пущай теперича сготовят мне математическую отбивную с гарниром!
У трактира «Лиссабон» стоял целый наряд городовых: столько обывателей собралось полюбоваться необыкновенной трапезой купца Самохина и его друзей, что на площади началась давка и допуск гостей в трактир был прекращен. А народ все прибывал... Из окошка второго этажа высунулся на площадь сам господин Самохин — уже сильно пьяный — и заорал:
— Ну, чего галдите там, дурачье? Все равно вам ничего не дам! Съем сейчас ученую животную целиком, разве что косточки выброшу вам, хо-хо-хо!..
Смех этот был подхвачен и в самом трактире и на площади. Народ потолкался еще немного, но постепенно разошелся, понуждаемый к тому полицией... Спустились сумерки. У входа в цирк зажглись огни, и началось вечернее представление. Надо ли говорить, что зрители только и ждали выхода во втором отделении Дурова: всем интересно было — как это он объяснит почтеннейшей публике отсутствие ученой свиньи?.. Но вот величественный шпрехшталмейстер объявил выход знаменитого клоуна. Аплодисменты, гораздо менее звучные, чем обычно, встретили сатирика. Его шутки и трюки, выполняемые животными, звучали сегодня словно бы приглушенно: зрители меньше смеялись, меньше хлопали, даже переговаривались между собой, чего не бывало никогда...
А затем наступил тот момент в течении номера, когда обычно Анатолий Леонидович обращался к своим помощникам:
— Теперь пригласите сюда нашу умницу Хавронью, которая умеет считать гораздо лучше, чем кассир Скопинского общества взаимного кредита...
(Всем известно было в те дни, что в городе Скопине, Рязанской губернии, сильно проворовалось правление местного банка; шел нашумевший процесс, газеты много места уделяли этому делу; деятельность кассира скопинского банка сделалась, что называется, «злобой дня».) Обычно эта острота вызывала взрыв хохота. На сей раз ей сопутствовал не смех, а необыкновенное движение и гул голосов на всех местах: люди оценивали факт предстоящего появления «съеденной» свиньи... А из форганга уже шла неторопливой своей походкой гениальная Хавронья. И, признав ее, зрители словно сошли с ума. Таких оваций в этом городе не было никогда. Люди били в ладоши, смеялись, свистели, хлопали друг друга по плечам, плакали от смеха, прыгали на своих местах. Незнакомые заговаривали друг с другом. На арену полетели шляпы и картузы, женские веера и цветы...
Трудно было в этом гомоне понять что-либо. Но все же неоднократно повторяемое слово «Самохин» вырывалось из шума и как бы главенствовало над всем. А когда постепенно успокоился зал, Хавронья совершила на арене все, что ей положено было совершать ежевечерне: она решала задачи, показывала таблички с называемыми из публики цифрами и т. д. и т. п. На уход свинья получила новую порцию оваций. Теплее, чем обычно, приветствовал зал и дрессировщика. Анатолий Леонидович ушел взволнованный и еще более усталый, чем всегда. По его распоряжению Хавронью повели не в клетку, установленную в дальнем углу цирковой конюшни, где она проживала обычно, а к нему в уборную. Мера эта была ненапрасной. Потому что едва Дуров успел войти в свою уборную, как туда ворвался — именно ворвался — толстяк Самохин. С искаженным лицом и сжатыми кулаками он набросился на клоуна и завизжал:
— Ты это что же, такой-рассякой, со мной сделал?! На смех меня вздумал выставлять?! Меня — Игната Самохина, первой гильдии купца и кавалера — на смех?! Сей минут подавай мне подлинную твою свинью, а не то я во всем вашем балагане палки целой не оставлю!
В коридоре внушительно и грозно галдела постоянная свита купца, уверенная на сей раз, что буйство будет на руку их амфитриону.
— Пошел вон отсюда, хам! — негромко, но внушительно ответил артист.
Самохин подался было назад, но ярость была в нем столь велика, что он даже замахнулся на Дурова:
— Мошенник — вот ты кто после этого! Ребята, бей его! Я отвечаю! Громи все!
Но почему-то спутники Самохина не спешили откликнуться на этот призыв. Они умолкли. И, оглянувшись назад, купец увидел, что подле его шайки в сдержанных позах стоят семь или восемь молодых атлетов — все артисты цирка: гимнасты, акробаты, гиревики. Стоят в позах, не оставляющих сомнения в их намерениях. И это обстоятельство сильно подорвало смелость прихлебателей купца. И тогда Самохин начал отступление. Он еще погрозил кулаком Дурову, еще крикнул:
— Ничего, тебя мировой засудит, вот увидишь!
Но больше думал о том, как покинуть здание цирка без ущерба себе и друзьям, нежели об удовлетворении за свою обиду... Через три минуты новые взрывы хохота обнаружили, что народ на площади смеется над неудачливым самодуром... А последний акт трагикомедии протекал в камере мирового судьи. Почтенный представитель богини правосудия, украшенный медалью на золотой цепи, слегка отодвинул от своего лица «зерцало» с текстом законов, стоявшее перед ним на столе, и бросил в зал:
— Слушается дело по иску потомственного почетного гражданина Самохина Игната Парменовича к дворянину Дурову Анатолию Леонидовичу. Господин Самохин здесь?
— Тут мы. Самохин то есть.
— Отлично. Господин Дуров?
— Я — Дуров.
— Попрошу подойти поближе... Господин Самохин, изложите суду: в чем состоит ваша претензия к господину Дурову?
Вряд ли стоит пересказывать здесь подробно сбивчивую и глуповатую речь первой гильдии купца: нам известна суть его жалоб. Обратимся прямо к концу выступления:
— ...И это что же получается, ваше высокоблагородие? Выходит, он мне подсунул простую свинью, а деньги взял, как за ученую!.. Надо мной, между прочим, теперь весь город смеется... А у меня расписка есть, что двести рубликов он с нас получил-с. Так неужели же простая свинья, которая с базара, стоит две «катеньки»? Сами понимаете, ваше высокоблагородие, что так можно только в надсмешку....
Судья жестом остановил Самохина и обратился к ответчику:
— А вы что скажете?
— Я скажу, что лично мне господин Самохин денег не давал. Они изволили пожертвовать двести рублей на нуждающихся учеников местных приходских школ. В этом смысле мной была составлена расписка в получении — она у вас перед глазами, господин судья... А вот разрешите приобщить к делу расписку, полученную мной от Общества вспомоществования нуждающимся ученикам: я им полностью внес сумму, которую мне пожелал для сей цели вручить господин Самохин.
И Дуров положил на судейский стол еще одну бумагу. Мировой ознакомился с обоими документами.
— Дело словно бы ясное, — резюмировал он, — господин Самохин, у вас есть свидетели, что вы приобретали у господина Дурова свинью и притом — ученую?
— Какие ж свидетели-с, когда все — с глазу на глаз?.. Но ведь народ-то знает... Дозвольте допустить моих этих прихлебателей, хоть десять человек, они тама ожидают-с... Они все покажут вам, как надобно-с...
— Нет уж, господин Самохин, давайте без прихлебателей!
И вот вам эпилог: Закончив гастроли через несколько дней, А. Л. Дуров уезжал из города, он сел в вагон первого класса, предварительно убедившись, что в прицепленных к тому же поезду товарных вагонах его животные размещены добросовестно и что обширный клоунский инвентарь упакован и погружен надежно. А в смежном отделении мягкого вагона клоун увидел своего контрагента по делу об ученой свинье. Да, купец Самохин также покидал город.
Дуров отвернулся: здороваться с любителем математической свинины ему не хотелось. Но Самохин первый поклонился артисту:
—Признаете? — с кривой усмешкой сказал он. — Ага. Я самый. При ходится теперича бежать из родного дома, словно я вор какой или убивец... А через что? Через вашу свинью, будь она проклята!.. Такие смехи слышу над собой ежедневно и даже ежечасно, что порешил вот на время хотя отлучиться отсюда: авось забудут про это свинство то есть... И желаю ей подохнуть поскорее, вот что могу вам сказать!
— А ей-то за что? Хавронья моя ничуть не виновата, что у вас такой характер, — не скрывая улыбки, ответил Анатолий Леонидович.
В. Ардов
Журнал Советский цирк. Июнь 1963 г.
оставить комментарий