В МИРЕ ЦИРКА И ЭСТРАДЫ    
 







                  администрация сайта
                       +7(964) 645-70-54

                       info@ruscircus.ru

В этот день рождения

— Вот, — сказал молодой композитор, — вы все говорите о реализме. О критическом реализме. О социалистическом реализме.

А как же я? Ни характеров, ни обстоятельств, ни вообще каких-либо людей и событий не изображено в моем концерте для скрипки с оркестром. Не выходит ли так, что реалистами могут быть только романисты, драматурги, жи­вописцы? А я кто же?
— А я? — воскликнул молодой артист цирка. — Я рабо­таю на трапеции. Эстетики признают все чаще: цирк — ис­кусство. Но ведь я не разыгрываю никаких сценок под куполом, никого и ничего не изображаю, я только работаю на трапеции. Каковы же мои отношения с реализмом?

Я не нашел что ответить. Сумел лишь сослаться — как оно чаще всего делается — на то, что вопрос, знаете ли, слож­ный и даже очень сложный...

Этот мимолетный разговор вспомнился мне нынче, в горьковские юбилейные дни.

«Если сосчитать все время, которое тратится на аплоди­сменты, то получится страшно много времени», — пошутил однажды Алексей Максимович, встреченный овацией писа­тельского пленума. Величайший труженик, в высшей сте­пени человек дела, враг общих фраз и выспренних слов — до того, что даже слово «творчество» именовал насмешливо «громким и не очень определенным церковным словцом». Эти особенности его облика основательно затрудняют задачу авторов юбилейных статей, являющихся, в сущности, своего рода «аплодисментами»,

И подумалось: а хорошо бы именно в этот день рожде­ния порассуждать, не ограничиваясь рукоплесканиями, о такой существенной части духовного наследия Горького, как понятие «социалистический реализм». С именем Горь­кого связано возникновение этого понятия. Под его предсе­дательством Первый съезд советских писателей принял определение принципов социалистического реализма.

Вот уже более тридцати лет эти два слова вызывают энергичные и разнохарактерные нападки буржуазных кри­тиков. Чаще всего они выступают в позе радетелей пользы нашего же искусства. Сокрушаются, что, дескать, социали­стический реализм «сковывает» свободу творчества, «обезли­чивает» художника и тому подобное. Они совершают при этом довольно незамысловатую подтасовку. Стремятся вну­шить легковерным людям, будто социалистический реа­лизм — это метод писания художественных произведений; собрание директив, как начинать и кончать произведение, как компоновать его, как строить образы и выбиратъ образ­ные выражения.

Но такой формалистический догматизм свойствен как раз не социалистическому реализму, а большинству модернист­ских направлений. Был такой знаменитый на Западе абстракционист Мондриан. Всю жизнь компоновал он на своих по­лотнах исключительно квадратики. И лишь к концу жизни позволил себе такую «вольность», как вводить в композицию еще и... прямоугольнички. Это, конечно, крайний пример. Но и всегда творчество модерниста сковано догматическими ограничениями. Эстетика модернизма требует, как говорит­ся, «черного и белого не покупать» — не изображать харак­теры, избегать даже и вообще «фигуративпости», презирать законы перспективы, делать произведение искусства всего лишь как «вещь» — из слов, красок, камня, металла. «Сво­бода», которой так гордятся модернисты, — это только «свобода»  отказа  от художественого  познания реальности.

Словом, вот уж модернистские манифесты и доктрины в самом деле декретируют метод писания. Социалистиче­скому реализму это как нельзя более чуждо. Выразитель­ным свидетельством могут быть, например, слова Константи­на Симонова в одной из недавних его бесед: «Когда я пишу роман, я не кладу перед собой труды по теории социалисти­ческого реализма и не сверяюсь с ними. Я просто пишу роман».

Несомненно, то же могут сказать все мастера нашего ис­кусства. Вспомним лаконичные слова определения принци­пов социалистического реализма: «...правдивое, исторически конкретное изображение действительности в ее революцион­ном развитии. Правдивость и историческая конкретность художественного изображения действительности должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания тру­дящихся в духе социализма». Совершенно очевидно: социалистический реализм — это не метод писания произведений, а те качества, к которым стремится художник. Социалистический реализм не может быть методом писания уже и по одному тому, что ведь свой­ствен он всем искусствам и жанрам. Скрипичный концерт пишется иначе, чем роман; статья создается иначе, чем кинофильм; клоунада — иначе, чем лирическое стихо­творение.

Тут, однако, мы оказываемся перед вопросом, еще мало освещенным в нашей эстетике. Принципы социалистического реализма были провозглашены на писательском съезде, обосновал их Горький почти исключительно на литератур­ном материале. Для многих теоретиков возникли затрудне­ния в том, чтобы распространить эти принципы на другие искусства. Редко-редко слышишь о социалистическом реа­лизме в музыке. Или, например, в эстрадных жанрах. И так далее.

Причины этих затруднений, в общем, понятны. Ведь со­циалистический реализм предполагает правдивое, историче­ски конкретное изображение действительности в ее револю­ционном развитии, а, казалось бы, как говорить об этом, например, в музыке? Как говорить о таком изображении, скажем, в тех гротескных формах, какие чаще всего свой­ственны цирку, нередко — эстраде? Пытался ли кто-нибудь охарактеризовать, например, творчество Аркадия Райкина как социалистический реализм?

Пишущие об искусстве чаще всего ограничиваются двумя, так сказать, «измерениями». Произведение. И — жизнь. А между тем для понимания природы искусства исключи­тельно важно еще и «третье измерение». Читатель, зритель, слушатель. Тот, для кого искусство. Прописная из прописных истина: искусство отражает жизнь. Но ведь и помимо искусства сознание каждого из нас отражает жизнь. Истина, конечно, не менее прописная. Однако она привлекает внимание к существенным обстоя­тельствам.

Почему вновь и вновь переживаешь, скажем, чеховский рассказ? Каждый раз находишь много нового. А между тем ведь помнишь его во всех подробностях. Что же изменилось? Читатель изменился. И каждый раз уже новые запасы его жизненного опыта приходят в движение под влиянием все того же рассказа. Почему подолгу порой стоишь перед каким-то пейзажем, например Левитана? Что тут так долго рассматривать? Не­много неба, немного деревьев, кусочек равнины... Но через картину смотришь, собственно, в себя. Многое из впечатле­ний жизненного опыта всплывает в сознании, объединяется, обостряется вокруг скупых образов картины под их влиянием.

«Нельзя делать стих для функционирования в безвоздуш­ном пространстве. Надо всегда иметь перед глазами аудито­рию, к которой стих обращен», — настаивает Маяковский. Разве не согласятся с этими словами поэта и актер, и кино­режиссер, и живописец, и клоун, и эстрадный куплетист, и мим, и канатоходец? Подлинное мастерство подразумевает не только владение словом, или кистью, или мимикой, или своим телом, но еще — и решающее! — владение зрителем, слушателем, чи­тателем. Главное «полотно», на котором рисует искусство, — чита­тельское, зрительское, слушательское сознание. В этом — общая основа различнейших искусств и жанров. Скрипка говорит не так, как литературное повествование; кисть жи­вописца говорит не так, как монтаж фильма... Но — каждое на своем языке — все искусства ведут к одной цели: к тому, чтобы взметнуть и организовать в памяти запасы жизненного опыта, вихри связанных с ним эмоций.

Реалистичность произведения далеко не просто в том, насколько «жизнеподобно» нарисованное на самой картине, в самом повествовании. Главное в том, как воздействует оно, с какой силой правды мобилизует и организует вокруг себя наши представления о жизни. Потому-то, например, музыка, совершенно не изображая в произведении исторически конкретных картин действи­тельности в ее революционном развитии, способна, однако, вызывать в слушательском сознании образные представле­ния об этом, чувства, связанные с этим. И оттого, как во всяком искусстве, социалистический реализм существует и в музыке, хоть тут и нельзя прилагать те же «мерки», что, например, к роману.

Именно потому, что искусство обращается своими про­изведениями не к пустому сознанию, а к такому, что пере­полнено образами, нарисованными самой жизнью, и может обладать глубоко реалистическим воздействием не только житейско конкретный роман или фильм, но и различней­шего рода символика басен, песен, лирики, плаката, скульп­туры, клоунады.

Горький рассказывает: «...в Лондоне выдался свободный вечер, пошли небольшой компанией в «мюзик-холл» — демократический театрик. Владимир Ильич охотно и зара­зительно смеялся, глядя на клоунов, эксцентриков... инте­ресно говорил об «эксцентризме» как особой форме театрального искусства.

— Тут есть какое-то сатирическое или скептическое отношение к общепринятому, есть стремление вывернуть его наизнанку, немножко исказить, показать алогизм обычного. Замысловато, а — интересно».

В этих замечаниях Ленина-зрителя ясно выступает свое­образие художественного воздействия. Эксцентрически «искаженные» образы, создаваемые на подмостках, способны обращать наше сознание к живущим в памяти впечатле­ниям реального «общепринятого», «обычного», возбуждая критическое к нему отношение. Стоит сопоставить с воспоминаниями Горького и то, как о «Прозаседавшихся» Маяковского говорил Ленин: «...насчет политики ручаюсь, что это совершенно правильно». То есть что сугубо «эксцентричные», резко гротескные образы стихо­творения создают отражение реальной действительности.

За три с лишним десятилетия случалось, конечно, и так, что понятие «социалистический реализм» толковалось дог­матически, сугубо прямолинейно, без понимания природы искусства и общения с искусством. Иной раз желали, чтобы правдивое, исторически конкретное изображение действи­тельности в ее революционном развитии можно было не­пременно увидеть воочию, чуть ли ни ощупать в самом произведении. Тогда требовали от музыки непременно про­граммности, одобряя даже всяческую звукоподражатель­ность; в балете хотели живописания, скажем, производствен­ных конфликтов; а в цирке — для усиления реализма — рекомендовали побольше театрализации, всяческих сценок.

Но, обращаясь к основополагающим горьковским сужде­ниям о принципах социалистического реализма, находишь, что во главу угла Горький ставит тут не особенности испол­нения произведения, а силу воздействия на умы и сердца и потому охотно пользуется образным словом о писателе как инженере человеческих душ.

Это очень мудро и художнически глубоко профессиональ­но, ибо сила воздействия непременно подразумевает высокое достоинство исполнения, но далеко не всякое блестяще ис­полненное произведение обладает силой воздействия. Нередко писавшие о социалистическом реализме предпо­лагали, будто это некая «панацея», обеспечивающая высо­чайшую художественность. Так, уже в 1964 году (в кн. «Ху­дожественный метод и стиль», изд. МГУ) О. В. Лармин настаивает, что «правдивость всех предыдущих художе­ственных методов была неполной, ограниченной правди­востью» и что только «при помощи» социалистического реа­лизма впервые в истории становится возможным правди­вое, художественное познание жизни в наиболее полном объеме, с предельной шириной охвата и глубиной». Такие фразы, конечно, едва ли кто принимает всерьез по той очень простой причине, что хотя, к примеру, Шолохов замеча­тельнейший писатель, но повернется ли у кого язык сказать, что, допуспин, Гомер хуже?

За три с лишним десятилетия слова «социалистический реализм» нередко молвились, как говорится, всуе, станови­лись предметом схоластической терминологической эквили­бристики, школярского каскадерства, наукообразного иллюзионизма. И, скажем прямо, порой теряли авторитет в ка­ких-то кругах художественной интеллигенции. Но виной тут не Горький и не принципы социалистического реализма, им провозглашенные.

Горький понимает социалистический реализм не как метод писания произведений, не как гарантию художествен­ного совершенства, а как позицию художника, как его граж­данственно-художническое кредо. Потому-то этот великий знаток всяческих тонкостей литераторского искусства, охотно высказывавшийся на эти темы, никогда не старается пояс­нить, как писать, чтобы это был социалистический реализм. Но он с волнением и размахом характеризует того нового читателя, который явился с победой социализма. Он непре­станно подчеркивает величайшую ответственность нашего художника перед своим народом и всем человечеством. Он беспощадно высмеивает какое бы то ни было художниче­ское потрафление мещанским или узкокружковым эстетским вкусам. Он требует, чтобы художник обладал высо­кой и истинной точкой зрения, а не «точкой зрения». Он требует от художника глубочайшего знания жизни и духов­ных запросов современника, потому что не на бумаге, не на киноп,генке, не в мраморе, не на подмостках, а — в конеч­ном и главном счете — в душах современников творится произведение искусства.

Среди горьковских характеристик социалистического реализма мне как-то особенно нравится вот это: «Социали­стический реализм утверждает бытие как деяние, как твор­чество, цель которого — непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человека, ради победы его над силами природы, ради его здоровья и долголетия, ради ве­ликого счастья жить на земле, которую он сообразно непре­рывному росту его потребностей хочет обработать всю как прекрасное жилище человечества, объединенного в одну семью». Если был бы у нас художественный журнал, охватываю­щий не только литературу, не только театр, не только кино и так далее, но все искусства, — эти горьковские слова могли бы быть на титульном листе и мастер любого из наших ис­кусств нашел бы тут вернейшую характеристику цели своего творчества.

Обложка. Журнал Советский цирк. Февраль 1968 г.   Макси Горький 100 лет.  Обложка. Журнал Советский цирк. Февраль 1968 г.

Обложки. Журнал Советский цирк. Март 1968 г. 

оставить комментарий

 

 


© Ruscircus.ru, 2004-2013. При перепечатки текстов и фотографий, либо цитировании материалов гиперссылка на сайт www.ruscircus.ru обязательна.      Яндекс цитирования Rambler's Top100