Владимир Дуров

Я хорошо помню серое дощатое здание цирка «Модерн» на Каменноостровском проспекте в Петрограде. Дневное представле­ние. В партере густо набриолиненные головки мальчиков и завитые с громадными шелковыми бантами головки девочек. Яркие аксель­банты, блеск эполет высокопоставленных отцов, бриллиантовые колье и обнаженные плечи матерей.

Я смотрел сверху, ибо мы с моим отцом сидели во втором ярусе. Это было в одно из воскресений 1915 года. Мне было шесть лет, и я первый раз в жизни попал в цирк.

Годы выветривают из памяти многое, но я хорошо помню вы­ступление замечательных музыкальных клоунов — братьев Костанди, которые исполняли на бутылках какую-то песенку с таким чувством, что я расплакался. И еще лучше помню выход Анатолия Леонидови­ча Дурова с его дрессированными животными: прищуренный хит­рый глаз, темные усы, его лицо, полное достоинства и мужества, бе­лоснежное крахмальное жабо и бриллиантовый блеск наброшенной на плечи накидки. Смешной пеликан, собачки, комичные обезьяны, мажорно звучащий оркестр — все это произвело на меня огром­ное впечатление. Я вернулся домой, начал дрессировать нашу кош­ку Мурку, гоняясь за ней, перебил посуду в столовой, и отец заявил, чтобы я был в цирке первый и последний раз.

Отбывал я наказание полгода, но каждый день мечтал о цирке, а ночью видел во сне Дурова.

Позднее, в цирке Чинизелли, я увидел его сына — Анатолия Анатольевича, салонного клоуна-дрессировщика, продолжавшего искусство своего замечательного отца, и каждую пятерку, получен­ную на уроке в школе (а их было совсем немного), я пытался ис­пользовать для воздействия на своих родителей, чтобы они повели меня в цирк посмотреть Дурова.

В 1924 году мой дядя-журналист, друживший с известным деяте­лем цирка, блистательным дрессировщиком коней Вильямсом Труцци, повел меня в Ленинградский цирк и там Вильямс Жижеттович познакомил меня с Владимиром Леонидовичем Дуровым. Тогда я впервые попал на конюшни, за кулисы цирка, стал бывать на репетициях и понял, что цирк — это не только блеск, веселье, смех, радость, но и тяжелый будничный труд.

Я еще больше полюбил это искусство. А фамилия Дуровых стала для меня близкой и дорогой.

Вот почему я с особым удовольствием пишу сегодня о наслед­нике дуровских традиций, замечательном представителе советского цирка — народном   артисте   Владимире   Григорьевиче   Дурове,

Моя первая встреча с ним произошла не в цирке. Это было в 1927 году в театре Вс. Э. Мейерхольда на спектакле «Рычи, Китай!» Володя играл одного из безмолвных китайцев, и никто тогда не знал, что это Владимир Дуров. Да, так сложилась его жизнь: сын цирко­вой актрисы, дочери знаменитого Анатолия Леонидовича Дурова — Евлампии   Анатольевны,— Володя,    часто    работавший    ассистентом своего деда, начавший свое высшее образование в сельскохозяйст­венной   Академии   имени   Тимирязева,   поступил    в    студию    театра имени Мейерхольда. Он читал на приеме лермонтовского «Мцыри»:

«...Промчались искры... и потом

Какой-то  зверь  одним  прыжком

Из чащи  выскочил и лег,

Играя, навзничь на песок».

И не думал тогда восемнадцатилетний юноша, что вот так же навзничь, на песок, вернее, на опилки манежа, будет ложиться перед ним укрощенный им зверь.

Володя был отличным акробатом-гимнастом и славился в теат­ре как чемпион пинг-понга, имея единственного конкурента в лице Вали Плучека, ныне Валентина Николаевича Плучека — заслуженного артиста РСФСР, талантливого постановщика, главного режиссера Московского Театра сатиры.

19 ноября 1928 года в театр пришла телеграмма, извещающая о трагической смерти дяди: Анатолий Анатольевич был убит на охо­те в городе Ижевске. Его жена Анна Юрьевна просила Володю не­медленно приехать.

И вот он в Ижевске. На него надели дядину бобровую шапку, меховую шубу и сказали:  «Будешь Дуровым».

До этой минуты никогда не помышлял он о карьере артиста-дрес­сировщика. Однако любовь к животным, которую ему привили с детства его дед и дядя, любовь к цирку, на арене которого прошла часть его детства, сделали свое дело, и уже 27 ноября, на вось­мой день после гибели Анатолия Анатольевича, Владимир Григорье­вич вышел на манеж со словами:

«Я выхожу в тяжелую минуту.

Неделя лишь назад — последняя гастроль,

И жизнь оборвана бессмысленно и круто,

И вместо смеха в сердце только боль.

Досталось мне нелегкое наследство,

Исполнить  Дуровых  завет

И доказать, что цирк — культуры средство,

Что он несет науки свет».

Почувствовав добрую руку нового хозяина, животные быстро подчинились и стали выполнять все его указания. Старых животных сменили новые, зазвучали с манежа другие монологи, родились новые трюки, и вот уже тридцать лет, как, переняв цирковую эста­фету Дуровых, несет ее с честью по манежам нашей Родины Вла­димир Григорьевич Дуров.

Его хорошо знают и любят. Когда инспектор манежа объявляет его имя, цирк разражается аплодисментами.

Празднично звучит оркестр, и в сиянии прожекторов на арену выходит Владимир Дуров. На нем традиционный дуровский наряд с обязательной сверкающей накидкой. Его лицо озаряет добрая, при­ветливая дуровская улыбка:

«Пришло заветное мгновенье:

Я вижу снова вас, друзья.

Любовь, тревога и волненье,

Вот чем полна душа моя.

И с радостью, с огромным чувством

Я по примеру прошлых лет

Вам отдаю свое искусство,

Неся свой дуровский привет!»

Пожалуй, именно в этих стихах отражено то главное, что отли­чает Владимира Дурова и приносит ему успех. Он артист с ног до головы. А настоящий артист — это человек, умеющий передать зри­телям волнение своей души, огонь своего сердца.

Его монологи всегда наполнены подлинным чувством, граждан­ским патриотизмом, любовью к Родине, к народу. Его любовь к жи­вотным, которых он выводит на манеж, видна в каждом его движе­нии, в каждом взгляде. И в белесых глазах тяжелого бегемота, и в глазенках белой маленькой мышки, которую Дуров бережно берет в руку, можно прочесть ответную любовь. На манеже нет испуган­ного зверя и могущественного укротителя, человека железной воли и стальной руки. Там встречаются друзья: милый, добрый человек и его приятели из мира животных.

— Ай, молодец!  Ай, хорошо! — восклицает Дуров. Он просто и задушевно разговаривает с ними, и мы, зрители, ни на минуту не сомневаемся в том, что и он, и животные отлично по­нимают друг друга.

Дуров обладает хорошим чувством юмора, умеет шутить, а от­личный и красивый голос его слышен даже в самых дальних углах галерки.

Недавно во время гастролей Дурова в Ленинграде я слышал в фойе цирка разговор. Беседовали две пожилые женщины:

Опять всё то же самое. Эту его морскую львицу Любу я ви­дела еще до войны. Она совсем не изменилась.

А слон?

А слона я тоже сразу узнала. Очень знакомое лицо.

Этот дамский разговор я привожу потому, что есть такая кате­гория зрителей, которая все знает. Но не все понимает.

Конечно, это не та Люба, которую дама видела до войны. Да­ма— сохранилась, а Люба — нет. Это уже другая львица, на обу­чение которой потрачено много труда, чего не сумела оценить эта дама. А слон — не слон, а слониха; и то, что она делает сегодня, она научилась делать совсем недавно. Она растет, повышает свою цирковую грамотность и выступает в новом репертуаре. Вспомни­те, как она исполняет танец и песню «Бродяга я» из популярного фильма Раджа Капура.

Я знал слониху Рези еще ребенком. Ей было тогда три года. Она выглядела крохотным надувным резиновым слоником, покрытым нежным, ласковым пухом. Это было в Ярославле в шапито. Покой­ный режиссер Д. Г. Гутман и я приехали туда писать для Владимира Григорьевича новую программу «Дом отдыха зверей». И тогда я впервые увидел Рези, привезенную из какого-то зверинца. Бед­ную «девочку» неласково встретили в шапито. Сперва ее облаяли собаки, потом лягнула лошадь и в довершение всех зол ее хотел боднуть козерог. Рези испугалась, обиделась и стала бегать по всему цирку, ломая скамьи, круша все на своем пути. Артисты, уни­формисты, Д. Г. Гутман и я бросились кто куда, и только мужество В. Г. Дурова спасло нас всех. Он взял ведро с водой, подошел к бу­шевавшему «ребенку» и напоил его. Так стакан воды приводит в чувство истеричную барышню.

 А вечером Рези выступала. Правда, она очень вол­новалась и сделала все свои номера сразу, перепутав их очередность.

Под руководством Дурова Рези возмужала, обу­чилась танцам, научилась правильно ставить часы и выполнять множество разных трюков,

Дуров пользуется помощью своих зверей и для са­тирических тем. Его звери наносили и наносят удары по бюрократизму, подхалимажу, зазнайству, взяточни­честву, они помогают бичевать поджигателей войны и тем самым вносят свою лепту в дело борьбы за мир. Не следует думать, что работа дрессировщиков ог­раничивается одним манежем. Нет. Им часто приходит­ся заниматься всеми вопросами, связанными с жизнью их животных. Гастролировал Дуров в Улан-Удэ. В горо­де не было свежей рыбы, а без нее не могло состоять­ся выступление морских львов, ибо это единственный вид поощрения, который на них воздействует, и Дуров сам вместе с директором цирка едет за байкальским омулем. На грузовой машине едет он в районный центр Кабанск, а оттуда на рыбачьей лодке спускается вниз по течению Селенги, в селение Хорауз, где живут ры­баки, чтобы запастись свежей рыбой для Любы и Шерри. Как-то утром железнодорожники Улан-Удэ увидели, как подкатил к перрону состав и на одной из платформ на бочках с омулем восседал артист Влади­мир Дуров.

Его хозяйство доставляет ему много хлопот, но он всегда остается  заботливым  хозяином.

Владимир Дуров никогда не ограничивал свои вы­ступления ареной цирка. Его и его умных зверей мож­но увидеть в заводских цехах и клубах, в школах и в пионерских лагерях, на улицах и в дни праздничных демонстраций, а в годы войны он часто выступал на фронте и появлялся в военных госпиталях, скрашивая жизнь раненых бойцов, принося им неизменную ра­дость.

Его жизнь и артистическая деятельность достойно увенчаны ор­деном Ленина и званием народного артиста РСФСР.

Неудивительно, что друзьями талантливого артиста были поэт Демьян Бедный, который не стеснялся отдать свое перо на службу замечательному искусству цирка, композитор И. Дунаевский, писав­ший прощальную песенку Дурова, художник И. Бродский, любивший встречаться с молодым Дуровым, ценивший его талант. Его дру­зьями стали академик В. Филатов, полярник И. Папанин, а начальник-китобойной флотилии «Слава» А. Соляник считает, чуть ли не своим долгом привозить  пингвинов  В. Дурову.

Перед тем как сесть за написание этих строк, я зашел домой к Владимиру Григорьевичу. Мы расположились в столовой, где стоит бюст Анатолия Леонидовича Дурова, где в шкафах множество фар­форовых зверей. В соседней комнате свистел попугай Жако, а мы говорили о цирке, в который влюблен Дуров, о его ближайшей по­ездке в Брюссель, для которой он выучил все свои монологи и ре­призы на французском языке.

Здесь же за столом сидела жена Владимира Григорьевича Ре­гина Васильевна.

У нас почему-то не принято писать о женах, А жаль. Жены ар­тистов цирка — их первые помощницы, их наивернейшие друзья. Вся черновая работа проводится при их ближайшем участии. Пер­вые ласковые руки, принимающие новых животных,— это руки жен. Я смотрю, как серый, крючконосый Жако забирается на плечо к Регине Васильевне, как он целует ее в губы, каким добрым глазом взглядывает он на нее, и я понимаю, что здесь  настоящая дружба.

Мы часто иронически улыбаемся, когда видим на манеже жонг­лера и рядом его жену, которая подает булавы или мячики, а в фи­нале номера восклицает «ап!» и делает «комплимент».

А ведь именно она снаряжает артиста на выступление, ремонти­рует костюмы, вовремя подает реквизит, чтобы не затруднить ар­тиста лишним движением, чтобы не нарушить ритм номера. Именно она помогает ему в нелегкой кочевой жизни.

Как мало знаем мы об этих женщинах, достойных уважения, люб­ви и специальных статей!

Регина Васильевна помогает мужу в дрессировке животных, от­лично ухаживает за ними, и в успехе В. Г. Дурова — и ее большая заслуга.

Я пытаюсь выведать у Владимира Григорьевича что-нибудь для этой статьи, но он больше говорит о своих друзьях по работе — о помощниках В. Алавердове, И. Бабутине, Е. Катинском, об артистах, мастерах нашего цирка. И мне кажется, что скромность украшает Дурова не меньше, чем ордена и грамоты.

Пройдет еще неделя, другая, и он выступит на большом манеже советского цирка в столице Бельгии — Брюсселе.

Он выйдет в сверкании цирковых огней, в блеске своего таланта и обратится к тысячам людей, заполнивших цирк:

«Пусть солнце, не скрываяся во мгле,

Несет под синим небосводом

Всем людям счастье на земле,

И мир и дружбу всем народам»

И белые голуби, как письма дружбы, полетят к нему со всех сторон, напоминая  людям о мире.

Известный американский художник Дис­ней, прежде чем приступить к   созданию прославившего его на весь мир мультипли­кационного фильма «Бэмби», собрал у себя, говорят, целый зверинец будущих его «ге­роев», И, внимательно присматриваясь к каждому зверю, к каждой птице, мысленно задавал им один и тот же пытливый вопрос: «Что ты можешь?  А ты  что можешь?»

Так он узнал, что предводитель стада — старый могучий олень — выступает необык­новенно торжественно и царственно носит свою небольшую голову, украшенную тя­желыми рогами.

Что всеми презираемая американская вонючка (хорек) с черно-белым хвостом прекрасна в траве, как цветок.

Что длинный хвост фазанки отлично мо­жет служить кровлей от дождя бегущим за матерью   крошечным   фазаняткам.

Что кролик Сандер благодаря своим мягким лапкам может проделывать на кат­ке любые замысловатые фигуры, а олене­нок Бэмби неспособен ходить по катку: ко­пытца его разъезжаются и он растягивает­ся на льду.

Всеми этими знаниями художник вос­пользовался в своих рисунках — и фильм у него получился замечательный.

Такой же, если можно так назвать, со­зерцательно-инкубационный период есть и в творчестве Владимира Григорьевича. Прежде чем приступить к построению како­го-нибудь номера, он долго и внимательно изучает животное, его характер: «Что ты можешь?» и «Что ты любишь?» Для «добро­го дрессировщика» мало знать, выража­ясь языком науки, «видовой стандарт по­ведения для данного индивидуума». Чтобы управлять животным, необходимо изучить также особенности его характера, отступ­ления от стандарта в его поведении.

Всем известно, что зайцы «трусы». Из­вестно также, что, попав на иждивение к добрым людям, они быстро наглеют и по ночам не дают хозяевам спать: барабанят передними ножками обо что попало. У всех у них «талант барабанщика», и обучить их этому   ремеслу   очень   просто.

Однажды добрые люди подарили Влади­миру Григорьевичу самого обыкновенного русака. Характер у него оказался тишай­ший. Он, правда, грыз в комнате все, что попадалось; обожал печенье, но бараба­нить—  никак не барабанил, даже за пече­нье. Скоро стал совсем каким-то вялым; зад у него обвис. Что с ним делать? К рабо­те явно не пригоден. Конечно, по старин­ной поговорке,— если зайца долго бить, он спички станет зажигать и на рояле играть. Но к таким методам Владимир Григорьевич никогда не прибегает. Куда ж девать зай­чишку? В зверинец отдать — жалко. Решено было: выпустить на волю — пусть живет, как сам знает.

Как раз цирк переезжал в другой город. На одной из лесных станций Владимир Гри­горьевич пустил вислозадого лентяя на травку. Заяц привстал на дыбашки, увидел вблизи лес... да как поддаст ногами — скок! Откуда и прыть взялась! Такого за­дал стрекача — исчез в одно мгновение! Перехитрил Дурова: просто оказался при­творяшкой! Не желал работать в цирке. Ну и пускай живет в лесу,— там ему лучше.

Веселые искорки прыгают в глазах Вла­димира Григорьевича, когда он рассказы­вает об этом. Но вот речь заходит о слоне Максе, о его необыкновенной привязанности к верблюдихе Екатерине,— и взор Ду­рова затуманивается. Когда-то эта великан­ская пара исполняла неуклюжий танец: Макс брал Екатерину за тонкий хвостик — и они кружились под звуки медленного вальса.

Но вот Екатерина заболела — тяжело, мучительно... Слон не отходил от «постели» больной. Она уже не могла ходить. А цирку надо было переезжать. Слон не шел садить­ся в вагон. Пришлось сделать для Екатери­ны тележку. Но воспользоваться тележкой не удалось, слон не позволял трогать верблю-диху. Трудно было уговорить, слона выйти на арену, А если во время номера больная за­стонет у себя в конюшне, — чуткий слон бросает хозяина и бежит с арены, все со­крушая на своем пути. Чтобы увести его от умирающей, пришлось обманом завлечь его на двор, приковать к машине.,. Так желез­ными цепями разорвали могучую дружбу двух животных. Что поделаешь.

Но, применяя насилие, животное ничему обучить нельзя, нельзя создать у него креп­ких навыков. Стоит только насильно за­ставлять его что-нибудь делать,— в нем сей­час же возникает бунтарское чувство сопро­тивления. Оно все будет стараться делать наоборот. И никак не предусмотришь, в какой момент этот дух противоречия, дух непокорности прорвется в нем всего силь­ней. Пусть человек для животного — бог. Иногда хочется и перед богом сделать по-своему, настоять на своем. Недаром Марк Твен говорит, что бог поступил глупо, за­претив Еве съесть яблоко; запрети он змея, Ева съела бы змея. Лишь глядя лю­бимому человеку в глаза, угадывая ма­лейшее его желание, зверь весь отдается желанию сделать так, как хочет того хо­зяин.

И каким мягким, ласковым огнем зажи­гаются глаза Владимира Григорьевича, ког­да он начинает рассказывать о своей удиви­тельной дружбе со многими зверями и пти­цами, об интересных номерах, которые они исполняют в охотку, по собственной воле и для его удовольствия.

Дуровский слон Рези, радуясь приходу хозяина, шумно дует в хобот. Однажды по­весили в его помещении колокол, чтобы он мог звонить, когда хочет видеть хозяина. Пришлось снять: слон звонил беспрерывно.

Маленьких животных, с которыми рабо­тает, Дуров обычно помещает у себя дома. Принес однажды и ручного пингвина к себе на квартиру в Москве, на улице Горького. Собачка встретила чужака «в штыки», хоте­ла куснуть его. Пингвин ловко схватил ее за шиворот и отшлепал крыльями-ластами. Больше собачка не покушалась на него.

Для необычайного жильца в ванной ком­нате устроили крошечный уголок Антаркти­ки: искусственный лед, ветер-вентиляцию, проточную воду. Птица платила хозяевам любовью, за все их заботы. Утром приходи­ла в спальню, стаскивала с Владимира Гри­горьевича одеяло: «Пора вставать!» Жену нежно обнимала «руками», клала ей голову на колени. Гулять выходила на балкон, где между столбиками перил пришлось прибить сетку.

Особенно отмечает Дуров маленькую обезьянку — капуцина. Он уморительно «обезьянничал» с людей. Усядется человек писать, - и он сейчас же берет ручку, подо­двигает к себе чернильницу — и старатель­но «пишет» на бумаге. Прыгая по столу, по полкам, никогда ни за что не заденет, не уронит на пол. Никогда ничего не брал без разрешения. По всей квартире ходил за Владимиром Григорьевичем по пятам, и каждый раз, как приходилось выходить без него, разыгрывалась душераздирающая сце­на. Зато как радовался он возвращению хо­зяев! Понимал много слов. Умничка был редкий.

У других обезьянок, — например, резу­сов, — совсем иной характер. Слишком уж они резвы да и на руку не чисты: оставь в комнате кулек, — сейчас же вскочит, даже если спал под одеялом, подбежит, проко­выряет пальчиком в бумаге дырочку — и угостится, не ожидая приглашения. Писать при резусе нельзя: этот хулиганчик сейчас же изломает ручку, а чернильницу запу­стит в стену.

Морские львы, так восхищающие публи­ку своей игрой с мячом, работают не из любви к человеку, а только за плату. По­пробуй не дать им рыбки сразу после но­мера,— кончено: больше хоть не бросай им мяча. У дрессировщика с морскими львами существуют только деловые отно­шения,

«Не любящим музыку тварям не верь»,— сказал Генрих Гейне. Но, кажет­ся, таких тварей вообще нет, все живот­ные чувствуют музыку, подчиняются ритму. Даже те, у которых нет внешних орга­нов слуха — ушей: очковые змеи (кобры) «танцуют», раскачиваясь всем телом под дудку индуса.

Владимир Григорьевич рассказывает о своем пеликане — большом любителе му­зыки. Владимир Григорьевич брал аккорде­он и садился в лодку. Пеликан плыл за ним. Владимир Григорьевич выходил где-нибудь в лесу, ложился на полянке, засыпал. Пели­кан гуляет сам по себе. Владимир Григорьевич проснется, заиграет — пеликан тут как тут.

Любят игру на аккордеоне и слоны. Вла­димир Григорьевич однажды в цирке взял инструмент и, тихонько наигрывая, пошел на арену. Слон Рези, как зачарованный, по­шел за ним. Владимир Григорьевич, продол­жая наигрывать, сел на барьер. Слон уселся рядом. Дуров начал притоптывать в такт ногой. И слон начал притоптывать своей но­жищей, соблюдая ритм.

Новый номер был готов в один день. Оставалось только закрепить его повторе­нием.

Новейшая и самая нежная дружба у Вла­димира Григорьевича Дурова с... молодым бегемотом. Это толстокожее и всегда счи­тавшееся необычайно свирепым животное, попав в руки к Дурову, неожиданно обна­ружило   интересный   и   нежно-чувствительный характер. «Крестили» его, как полагается, в купели, — Малышкой.

Этот гигантский Малышка очень понятлив и чрезвычайно легко на все реагирует. На примере его можно опровергнуть старин­ное положение, будто путь к сердцу живот­ного лежит через его желудок.

Малышка неслыханно обидчив. Достаточ­но легкого шлепка, от которого совсем не больно толстокожему, — чтобы рассержен­ный зверь ушел под «воду. Ушел и все; нет его. И уж ничем его оттуда не выманишь, ничем не «купишь», никакими лакомства­ми, — даже вафлями или салатом «Весна». Поднимется, съест — и назад в воду. И дол­го, недели две, помнит обиду. Лежит в бас­сейне, как бревно, и только зыркает на всех выставленным  из воды  глазом. Единственный  способ  помириться — это  пригласить     его на прогулку. Прогулки Малышка любит больше всего на свете, гораздо больше всяких лакомств.

Стоит кому-нибудь из служащих ска­зать, что пришел Владимир Григорьевич, как зверь настораживается. По первому же зову друга вылезает из бассейна и бежит за ним на улицу. Именно — бежит: бегемот на суше очень подвижное животное, что как будто совсем не соответствует его толстой и не­изящной  наружности.

«Ну что, ну что ты можешь?» — с гру­стью думал Владимир Григорьевич, разгля­дывая неуклюжее круглое туловище, боль­шую голову, короткие ноги-тумбы стра­шилища, «Ну чем ты можешь порадовать людей, увалень несчастный!»

Но скоро Малышка дал ответ на этот, ка­залось  бы, безнадежный  вопрос.

Как-то на прогулке бегемот лег на тра­ву, опрокинулся на спину — и неожиданно перевернулся на другой бок. Задача на­блюдателя была решена: бегемот будет де­лать боковые кульбиты! Это смешно: по­хоже на толстого дядьку на пляже.

Началась долгая, упорная работа. Вла­димир Григорьевич радовался, если на ре­петиции Малышка сегодня хоть на санти­метр переваливался больше вчерашнего. Дуров добивался ведения игры в темпе. Однажды Малышка повредил себе ногу. Но страсть к прогулкам от этого у него не прошла. Владимир Григорьевич ничем помочь ему не мог: костылей бегемоту 16 сделаешь. Малышка ходил, взамен боль­ной ноги опираясь на землю головой. Но­га болела. Крупные слезы падали у зве­ря из глаз, лишенных ресниц. Больному сделали рентген: перелома кости не оказа­лось. Дуров обратился к известному го­родскому хирургу. Люди всегда идут на­встречу Дурову, помогают его питомцам, чем могут. Доктор приехал. Разрешил Ма­лышке работать понемножку. И бегемот ра­ботал, несмотря на боль. И прекрасно работал — старался   для   друга.

Теперь все могут видеть в цирке, как Малышка делает несколько боковых куль­битов, потом встает на ноги, разевает свою огромную пасть со страшными зубами и грозно надвигается на Дурова. Зрители в ужасе: сейчас чудовище проглотит чело­века... Но это шутка: страшилище с рази­нутой пастью приближается к другу, чтобы тот приласкал его: почесал ему небо меж­ду зубов. В гневе бегемот морщит нос и наносит врагу сокрушительный болевой удар головой. Лаская зверя, Дуров дает ему вафлю. Удивительно деликатно огром­ный зверь берет угощение из рук друга. Глядя на эту сцену, вспоминаешь француз­скую сказку «Красавица и чудовище», сю­жет которой использован Аксаковым в его сказке  «Аленький  цветочек».

Но в какой сказке можно увидеть та­кое. Вот в пригороде человек вышел из да­чи, идет по саду, а за ним бегут, скачут, летят разные птицы и звери — без повод­ков. Человек подходит к реке, раздевается, входит в реку. На руке у него сидит обезь­янка, по очереди окунает в реку ножки. Человек переплывает реку, и за ним устре­мляется вся веселая компания птиц и зве­рей, И тут только приходит в голову про­хожему: да ведь это же Владимир Дуров со  своими  зверями!

Журнал «Советский цирк» июль 1958 г